Виктор заходит в свою комнату, тихо прикрывая дверь. Оставляет небольшую щель, только, чтобы не включать освещение. Плечи тянет вниз, в висках глухо пульсирует. Кажется, усталость последних недель намертво въелась в его тело. Он опускается на стул, и мысли сами возвращаются к тому, что происходило последние несколько недель после злосчастной вылазки.
Подготовка к первому походу сезона в старый город затянулась. Слишком много мелких споров, слишком мало тех, кто мог бы собрать воедино все дела общины. Постоянного председателя совета старейшин до сих пор нет, и каждый член совета, пусть и нехотя, тянет одеяло на себя, доказывая, что именно его сектор важнее остальных. Старик Николя – самый старший по возрасту член совета, назначенный по традиции временным председателем, сидел на заседаниях, сутулясь и стуча пальцами по краю стола. Он не перечил остальным старейшинам. То ли из уважения, то ли потому, что силы уже оставили его.
После очередного заседания совета, на котором наконец приняли решение о назначении досрочных выборов председателя, Виктор долго не может прийти в себя. В ушах еще стоит глухой, рубленый голос Иванова, будто он и сейчас продолжает говорить. Сергей, основной кандидат, ни на минуту не скрывал своего стремления положить конец многолетней войне между людьми и мутными самым радикальным образом – полным уничтожением противника. Его программа была простой и понятной, почти примитивной, но именно эта прямолинейность, как думает Виктор, могла привлечь большинство членов совета. Иванов никогда не отличался красноречием. Каждое слово он будто отсекал, как ударом топора, и в зале это производило странный эффект. Старейшины выпрямлялись, ловили каждую фразу. Ну конечно, кто сейчас думает о красоте речи, когда каждый мечтает о скорейшем выходе из заточения в бункере? Мысль о свободе затмила все размышления о морали, а его решимость зажгла в людях желание действовать. Виктор же чувствовал, как вместе с этим желанием в зале поднимается и что-то темное. Жажда расплаты.
В тот самый момент Виктор и осознал, что напряжение росло не только внутри него – оно, как густой, сухой воздух перед грозой, уже заполнило весь зал. Кто-то нервно постукивал пальцами по столу, кто-то сжимал кулаки, пряча их под столешницей. В углу тихо скрипнул стул, и этот звук прозвучал так громко, будто нарушил хрупкое равновесие. Казалось, каждый ждал мгновенной команды к действию.
– Мы уничтожим их всех, – голос Сергея был тверд, без колебаний, как будто другой путь даже не существовал. – Это единственный способ.
Виктор молчал несколько секунд, всматриваясь в лицо своего оппонента. Его глаза искали хотя бы тень сомнения, но не нашли ее. В этом взгляде было все – уверенность, решимость, холодный расчет. Сергей верил в то, что говорил, и это пугало Виктора.
– А что, если они не враги? – наконец произнес Виктор. Его голос прозвучал почти шепотом, но каждое слово било в воздух, как удар молнии. Несколько человек подняли головы, кто-то нахмурился. – Что, если мы все это время ошибались?
После слов Виктора в столовой повисла тишина, как нелепая пауза в музыке, которую никто не ожидал. Все взгляды устремились на него, но было ясно, что эта идея пришлась не по вкусу. Молчание было долгим.
Сергей посмотрел на Виктора с прищуром, словно пытаясь понять, насколько тот верит в свои слова.
– Ошибались? – его голос звучал так, как если бы это слово было ему чуждо. – Ты, консул, и правда считаешь, что они не враги? После всего, что они с нами сделали?
Виктор глубоко вздохнул, прежде чем заговорить, но его ответ был твердым, как и прежде:
– Да. Что, если те, кого мы считали погибшими, вовсе не умерли? Они могли просто... измениться. Стать другими.
Эту мысль Виктор долго вынашивал. И вот теперь, когда она, наконец, была озвучена, напряжение в зале достигло пика. Слова Виктора казались еретическими, кощунственными здесь, где каждый из присутствующих пережил потери, страдания из-за мутных и теперь питал ненависть к ним.
Речи Виктора встретили резкую критику со стороны Иванова и его сторонников. Тот спор разгорелся мгновенно, словно подожженный фитиль. Аргументы Виктора даже не стали слушать. Шум голосов просто заглушил его слова.
Старик Николя, почти не имеющий авторитета в общине, с трудом перекрыл общий гул. Его хриплый голос звучал устало, и в нем не было ни тени приказа, только просьба о тишине. Он все-таки предложил назначить дату выборов, и, после короткого обмена взглядами, остановились на следующей пятнице, когда должно будет состояться очередное собрание старейшин. Виктор, чувствуя, как в груди все еще пульсирует злость, не дождавшись официального завершения заседания, резко отодвинул стул. Скрип дерева по каменному полу заставил всех обернуться. Он демонстративно покинул помещение и направился к себе, оставляя за спиной гулкий, вязкий воздух зала.
Теперь, в своей комнате, он сидит, опершись локтями о колени, и пытается осмыслить случившееся. Вентиляция гудит ровно, но этот звук только подчеркивает тишину. Сергей для него – воплощение всего того гнева, что копился годами среди жителей бункера. Жесткость его подхода является отражением боли, которую они переживают до сих пор. А Виктор… Виктор уверен, что дело не в ненависти, а в недопонимании. Что война, которую они ведут, результат ошибки первых поселенцев, не сумевших правильно выстроить коммуникацию с неизвестным явлением. Мысль эта давит, как груз, и он чувствует, как плечи снова тянет вниз.
И теперь Виктор сомневается. Не в том, прав ли он. Консул РККП Малышев сомневается в том, услышат ли его. Мысль эта свербит в голове. Висит, как камень на тонкой ниточке, готовый сорваться в любой момент. Сможет ли разум победить страх и жажду мести, когда эти чувства питают людей годами, прорастают в них, как корни в сухую землю?
Диана, ожидавшая возвращения Виктора, уснула прямо в одежде. Он не будит ее и, так же не раздеваясь, ложится на соседнюю кровать. Матрас тихо пружинит под его весом. В комнате темно, лишь слабый свет из коридора очерчивает контуры мебели. Тишина наполняется приглушенными звуками их дыхания, но мысли не дают Виктору покоя. Он утыкается взглядом в потолок, разглядывая едва заметные трещинки в штукатурке, и размышляет о возможности переговоров между поселенцами и бывшими людьми. Сможет ли он убедить совет отложить решение о полном уничтожении и пойти на диалог с врагом. Захотят ли мутные вести мирные переговоры с людьми. И главное – каким будет этот новый мир. Мир, где граница между человеком и мутным все сильнее размывается… по крайней мере, в его сознании.
– Виктор, ты уже вернулся? – тихий, заспанный голос Дианы прерывает его размышления.
– Да, милая. Не хотел тебя тревожить… – голос теплый, но усталость в нем не спрячешь.
Диана переворачивается на бок, прищуривается. Сон еще держит ее, но в лице беспокойство.
– Как прошло собрание? Все хорошо? – Она садится напротив, обхватив подушку.
– Не сказал бы. Иванов хочет уничтожить мутных. – Виктор вздыхает. – Не знаю деталей, но думаю, он давно вынашивает эту идею.
В ее взгляде мелькает тень сомнения.
– Ты считаешь, что не стоит этого делать? – Она говорит тише, будто боится ответа.
– Ну… – Он задерживает взгляд на ее лице. Она бледнее обычного, словно силы уходят с каждым днем. – Я думаю, мы не имеем права принимать такие решения.
– Ты правда считаешь, что они остаются собой после… – она запинается, – после перевоплощения?
– Почти уверен, – хмурится Виктор. – На девяносто процентов. Но есть шанс, что это не так… или не совсем так. Тем не менее, они разумны. И устраивать геноцид… – Он обрывает себя, понимая, как резко это прозвучало.
Диана вздрагивает.
– Но ты своими глазами видел, как они убили Касыма. И чуть не убили тебя и Фрая, – ее голос дрожит. – Я бы этого не пережила… Ты понимаешь? – Она подходит, садится рядом, берет его руку, прижимает к губам и закрывает глаза. Виктор обнимает ее, чувствуя, как напряжение в ее плечах медленно спадает.
– Со мной все будет в порядке. Я тебя не брошу, слышишь? – Он целует ее в лоб. Она кладет голову ему на грудь, и на секунду между ними воцаряется долгожданный покой.
Но длится он недолго.
Диана вдруг резко выпрямляется, прикрывая рукой рот, будто из-за чего-то перехватило дыхание. Лицо бледнеет, глаза расширяются. Виктор видит, как она глубоко вдыхает и задерживает воздух, словно пытается сдержать рвотный спазм.
– Мне… нужно в туалет, – выдыхает она и, хлопнув дверью, выбегает из комнаты. Виктор остается на секунду неподвижным, потом медленно поднимается и идет за ней. Дверь туалета заперта. Изнутри доносятся глухие звуки рвоты, от которых у него сжимается живот.
– Милая, что с тобой? – Он прижимается ухом к двери. Виктор обеспокоен, он не знает, чем может помочь в такой ситуации. – Может… позвать доктора Сэма?
– Н-е-е-т. – Ее прерывает рвота. – Я просто… – Снова рвота. – Чувствую себя неважно… Может, что-то не то съела… – Рвота. – Что-то несвежее…
Виктор стоит, сжимая кулаки, слушает, как Диана мучается. Наконец щелкает замок, и она выходит. Бледная, но, кажется, дышит теперь чуть легче.
– Я не хочу, чтобы ты видел меня такой… – тихо бормочет она, голос чуть срывается.
– Все хорошо, малышка, – отвечает Виктор, осторожно обнимая ее за плечи. – Пойдем до санчасти.
Виктор поддерживает ее, пока они идут к подъемнику. Шаги Дианы медленные, тяжелые, она все время опирается на его руку. Когда они добираются до санчасти, Сэма там не оказывается. Его смена закончилась еще до собрания. Их встречает Дорра. Женщина лет сорока пяти с аккуратной гулькой и заспанными глазами.
Виктор коротко объясняет, что случилось. Дорра кивает и уводит Диану в смотровую, а ему предлагает подождать в приемной. Виктор садится на скамейку у входа.
Пустой коридор гудит тишиной, и время тянется мучительно медленно. Часы на стене щелкают так громко, будто в пустом коридоре нет ничего, кроме этого звука. Пальцы машинально перебирают шов на штанине, пока он ждет. Виктор ловит себя на том, что напрягает и расслабляет челюсть в такт своим мыслям.
Наконец дверь открывается.
Дорра и Диана выходят. Обе улыбаются. У Дианы в лице появилась краска, движения стали увереннее. Виктор вскакивает, берет ее за руку и переводит взгляд на Дорру.
– Думаю, вас стоит поздравить, консул, – говорит она, глядя то на него, то на Диану.
Виктор непонимающе смотрит на спутницу. Мысли бегают по кругу, как зверь в клетке, и он не может их остановить. Диана опускает глаза, будто избегая его взгляда.
– Вы оба скоро станете родителями нового члена нашей общины. – У Виктора перехватывает дыхание. Рот приоткрывается, но слова не приходят. Мысли смешиваются: радость, тревога, тяжесть ответственности. Он снова смотрит на Диану. В ее взгляде ему чудится немой вопрос:
«Ты рад?»
Сидя на своей кровати, один в большой комнате казарменного типа, Фрай разглядывает уродливый шрам на ноге. Пальцы сами тянутся к рубцу, как будто прикосновение к этой отметине дает ему возможность связаться с прошлым. Теперь эта метка, напоминающая о гибели близкого человека, останется с ним до конца жизни. Нет. Он запрещает себе думать, что Касым погиб. Тот не мог так просто исчезнуть. Мутные не оставили его тело на холодной улице, а отнесли к своим загадочным растениям, чтобы пыльца преобразила его. Он жив. Живет где-то в другом виде, но живет.
Он просто обязан быть живым.
Каждый уголок этой комнаты, да и всего бункера, пахнет Касымом. Фрай закрывает глаза, пытаясь ухватить этот ускользающий запах – смесь земли и едва уловимой сладости его кожи, будто он все еще здесь. Он продолжает гладить рваный рубец ладонью и вдруг слышит в голове голос любимого.
«Вот и твой первый боевой шрам, малыш». – Касым всегда называл его так, с этой доброй насмешкой.
«Эй, полегче, я тебе не ребенок», – отвечает Фрай, надувая губы, как всегда. Он ненавидит, когда к нему относятся как к маленькому, особенно если это делает Касым.
Но как же ему сейчас хочется вернуться в то время, когда он мог дуться, а Касым мог обнять его и поцеловать в макушку, смягчая любой конфликт.
«Да ладно, братишка, не дуйся. – В фантазиях Касым аккуратно касается его шрама губами. –Скоро заживет, и совсем не будет заметно».
«Ага, ты его видел? Он толщиной с палец», – Фрай поддразнивает его, все еще упорно играя роль обиженного.
Касым снова меняет голос на смешной и начинает обеими руками щекотать Фрая во всех местах, пытаясь отвлечь его от дурных мыслей. Фрай притворяется серьезным, но в действительности ему это нравится. От щекотки он визжит как ребенок и валится на кровать, пытаясь закрыться руками и ногами.
«Бросай его разглядывать, лучше иди ко мне, мой малыш», – слышит голос любимого.
Фрай открывает глаза, но вместо лица Касыма видит холодные стены. Он снова здесь, один. Шрам ноет, как будто это не только физическая боль, но и что-то глубже, как будто часть его самого оторвали. Закрывает глаза. Жмурится, как можно сильнее. До боли, до цветных кругов… Наконец-то он снова видит себя и Касыма вместе. Касым тянет его ближе, пытается щекотать, не дает думать о плохом. Фрай смеется, хотя и делает вид, что сопротивляется, визжит, падает на кровать, а потом…
…потом игра обычно перестает быть игрой. Смех постепенно стихает, дыхание становится тяжелым. Касым наваливается сверху, прижимает его к матрасу, и руки, еще недавно щекотавшие, задерживаются на теле дольше, скользят все ниже. Фрай ощущает это и сейчас, в пустой казарме: тело хранит память о каждом движении, о том, как кожа отзывалась на прикосновение. Он даже чувствует его вес, твердое, живое тепло, наполняющее каждое прикосновение. Они замирают на мгновения, словно боятся перейти ту черту, но все равно переходят ее. Губы находят губы, ладони сжимают обнаженные бедра, и возбуждение становится неотделимой частью их близости.
Для Фрая эти минуты всегда были не просто плотским удовольствием. Это было доказательство того, что он нужен, что он любим.
А теперь это все пропало.
– Эй, Фрай, все в порядке? Нога болит? – Сосед по комнате появляется бесшумно, возвращая его в реальность.
Фрай сидит на краю кровати, словно завороженный, с опухшими от слез глазами, и все еще гладит место ранения. Он поднимает взгляд, чувствуя, как слезы жгут веки, но быстро вытирает их, не желая показывать слабость.
– Нет, все нормально. Просто чешется ужасно. – Он натягивает улыбку, как маску.
– Ничего, это нормально. Заживает, значит.
Фрай кивает, но чувствует, как ком подступает к горлу. Да, заживает ли? Или останется эта боль, как и шрам, навсегда?
– Ты уже спать собираешься?
– Наверное. А что?
– Ребята хотят прогуляться до озера. Ты как? – Сосед кивает в сторону ноги. – Не больно ходить?
– Нет, не больно. Но так далеко… я пока не уверен. Может, возле ворот немного постою с вами.
– Тогда пошевеливайся, чего разлегся? – Парень подмигивает и начинает рыться в шкафчике в поисках куртки. – Там холодно и снег идет, такой пушистый. Потеплее одевайся.
Фрай вскакивает с кровати, торопливо надевая куртку. Снег. Он всегда напоминает ему о спокойствии, о том, что время все унесет, как и метель стирает следы на земле. Немного развеяться с друзьями не повредит. Тем более, он уже две недели не выходил из бункера. Ему не терпится снова увидеть снег, хотя на душе все еще тяжело. Как бы ему хотелось поверить, что этот снег сможет смыть и его боль.
Надежда и тоска смешались в одно целое, когда он шагает вслед за товарищами, словно пытаясь нащупать связь между реальностью и тем миром, в котором, возможно, продолжает жить Касым.
Снаружи именно такой снег, как обещал сосед: легкий, пушистый, медленно кружится в воздухе, покрывая землю ровным белым слоем. Но для Фрая этот снег не кажется светлым или обнадеживающим. Он напоминает о том холоде, что поглотил Касыма.
Тишина вокруг разливается, и каждый шаг по хрустящей снежной дорожке будто отдается эхом в пустоте. Снежинки ложатся на плечи, на лицо, тают под теплом дыхания. Фрай вдыхает этот холодный воздух, словно пытаясь наполнить себя чем-то новым, свежим, отогнать темноту внутри.
Они подходят к смотровой площадке, где все рассредоточились по небольшим группам, разговаривая вполголоса, обсуждая насущные мелочи. Но Фрай стоит чуть в стороне, смотря вдаль, где вдоль горизонта растекается темнота ночи – там начинается территория мутных. Он пытается понять, есть ли там кто-то, кто был бы рад его возвращению.
Касым.
«Ты ведь живой, правда? Я знаю! Ты меня ждешь…»
Утро встречает Диану тяжестью в животе и знакомым подступающим спазмом. Она уже приноровилась вставать почти бесшумно: медленно откинуть одеяло, босыми ступнями нащупать прохладный пол, задержать дыхание, чтобы не выдать себя. Коридор до туалета кажется длиннее обычного, и каждый шаг отдается в коленях слабостью. Вода в раковине холодная, но это даже приятно – смывает липкий пот со лба.
Возвращаясь в постель, она чувствует, как мышцы ноют от усталости, но вместе с этим внутри есть незнакомая, тихая уверенность. И она знает этому причину. А главное, как бы ни было тяжело, принимает ее без колебаний. Новый этап ее жизни начался. Догадывается, что не каждая будущая мамочка в бункере проходит через такие утренние бои с собственным телом, но для нее это теперь неважно.
Она ложится рядом с Виктором и замирает, наблюдая за его лицом. Он спит спокойно, ровно дышит, и в этот момент кажется ей почти мальчишкой. Когда он рядом, мир перестает существовать – остаются только они… и тот, кто теперь живет внутри нее. Мысль об этом теплеет в груди, и губы сами складываются в мягкую улыбку.
Она – женщина, привыкшая держать оружие, привыкшая не показывать слабость. Но сейчас, глядя на него, ей хочется быть маленькой, хрупкой, позволить себе спрятаться в его объятьях. Для Виктора можно.
Виктор шевелится, открывает глаза, и его взгляд сразу находит ее. Она видит, как в его движениях мелькает что-то новое. Осторожная нежность. Нежность, смешанная с удивлением или даже с любопытством.
– Как ты себя чувствуешь, мамочка? – Он поправляет прядь, упавшую ей на лицо.
Ее тянет к нему еще ближе, и она позволяет себе это.
– Разве могу я плохо себя чувствовать рядом с любимым человеком? – слова выходят тихо, почти шепотом, и Диана утыкается носом в его колючую грудь.
Его тепло проходит даже сквозь ткань одеяла и умиротворяет. Диана закрывает глаза и чувствует, как он гладит ее по плечу. Она уверена, так теперь будет всегда. Виктор всегда будет рядом. Внутри она клянется себе, что так будет всегда.
– Хочешь, принесу что-нибудь поесть из столовой? – Он приподнимается так, будто готов сорваться прямо сейчас.
Она усмехается, прикрывая глаза.
– Хочу все, что там есть… но боюсь, это снова попросится назад.
– Ну… Попробовать стоит, – отвечает он, все-таки поднимаясь.
Она следит, как он быстро натягивает штаны, и, не удержавшись, хлопает его по заднице.
– А папочка у нас добытчик, – говорит она малышу, поглаживая свой еще плоский живот, будто будущий ребенок уже может ее услышать и даже понять. Нет, не так. Она чувствует именно это. Почему-то Диана уверена, что малыш ее понимает.
Виктор почти у двери, когда она останавливает его:
– Даже не поцелуешь нас?
Он возвращается, и она чувствует, как сердце сжимается от того, с какой серьезностью он это делает: сначала ее лоб, потом живот, осторожно, будто боится причинить вред. Его дыхание скользит сквозь ткань одеяла, и она ловит себя на том, что хочет запомнить этот момент навсегда.
– Держись там, малыш, – шепчет он.
Слезы подступают неожиданно. Не от слабости. Наоборот. От силы, которая теперь в них троих. Диана сжимает его руку и понимает, что отныне она не одна. И эта мысль дает ей больше опоры, чем любое оружие, что когда-либо было в ее руках.
В коридоре перед столовой пахнет свежеиспеченным хлебом и чем‑то жареным. Виктор уже тянется к ручке двери, когда из шахты подъемника вылетает Фрай. Тот едва не врезается в него, и Виктор машинально отступает на шаг.
– Осторожнее, дружище! – Виктор улыбается. – Ты теперь еще резче, чем до ранения. Как нога? Болит?
– Прости чел, задумался, чуть не проскочил мимо. Нога уже почти не беспокоит. Сэм сказал, что жить буду. – Фрай чуть запыхался, взгляд на секунду падает к ноге.
– Давно ко мне не заглядывал. У нас тут с Дианой…
Они уже входят в столовую, и привычный гул голосов вдруг меняется. Кто‑то у выхода, заметив Виктора, вскакивает и выкрикивает:
– Смотрите, кто у нас здесь! Будущий отец нового члена общины! –Парень начинает хлопать в ладоши. – Поздравляем, консул!
Смех, хлопки, одобрительные возгласы накрывают его волной. Виктор на секунду замирает, чувствуя, как к лицу приливает тепло. Он улыбается, но внутри есть легкое смущение. Утреннее спокойствие с Дианой еще не успело раствориться, и теперь оно сталкивается с этим шумным, радостным напором.
– Поздравляем! – скандируют со всех сторон. Кто‑то хлопает его по плечу, кто‑то тянет руку для пожатия.
Фрай, с расширенными глазами, хватает его за плечо:
– Ого! И когда вы собирались мне об этом рассказать?
– Да вот только что. – Виктор почти перекрикивает гул, накрывший столовую. Он не ожидал такой реакции общины, и всем видом показывает Фраю свое удивление.
– Да, консул, так у нас тут все и происходит. – Фрай хватает Виктора под руку и ведет к раздаче, через скандирующую поздравления толпу. – Только что, значит? Ну, ты и удивил!
– Да, мы сами узнали вчера ночью. Похоже, новости здесь разлетаются быстрее, чем где-либо.
– А как ты думал? – Фрай смеется, глаза сверкают от искренней радости. – Каждый новый человек у нас на вес золота. Рад за вас! – Он подмигивает Виктору и крепко обнимает. – Значит, теперь ты будущий папаша?
– Похоже, да. Это… круто. Правда?
– Конечно, консул, это просто замечательно! – Фрай хватает Виктора за плечо, и оба улыбаются.
– Зайдешь сегодня? Сыграем в карты, выпьем немного самогона. У меня осталось с прошлого раза. Надо отметить!
– Конечно. Только не забудь, что самогон теперь редкость. Старик Николя после смерти деда прикрыл лавочку. – Фрай на мгновение опускает глаза, но тут же снова поднимает голову и смеется. – Не по статусу теперь торговля пойлом.
– Тем более повод, – подмигивает Виктор.
– Понял. А теперь давай возьмем еду. Меня там ждет голодная будущая мать моего ребенка.
Они пробираются к раздаче. Виктор ощущает на себе взгляды, слышит обрывки фраз: «Поздравляем», «Молодцы», «Береги ее». Он пожимает руки, кивает, но в голове уже видит Диану – как она лежит, укрывшись одеялом, и ждет его.
Поднос с едой теплый в руках. Шум столовой остается за спиной, когда он выходит в коридор. Радость от поздравлений еще греет, но сильнее всего тянет туда, где тихо, где она.
Решением, принятым старейшинами на утренней планерке, в старый город поедет только один из двух грузовиков, что есть у колонистов. Второй останется в резерве, чтобы выйти, когда первый вернется с провиантом. С первым грузовиком отправят также шесть штурмовиков на быстрых и маневренных скутерах, с закрепленными на бортах винтовками. План кажется простым: первая группа остается в городе с ночевкой, готовит площадку и припасы к встрече второго рейса. Ночная температура уже держится на минус пятнадцати, днем же около минус пяти. В таких условиях мутных в старом городе быть не должно. Значит, обойдется без боевых стычек.
Снег идет уже несколько дней, то стихая, то усиливаясь. Он ложится тонким, ровным покрывалом на броню грузовиков и скутеров, на пустые пластиковые контейнеры для припасов, на перила у сколоченной из досок погрузочной рампы, на каменные уступы горы вокруг входа в бункер. Площадка перед воротами постепенно превращается в белое поле, где каждый шаг оставляет четкий след. Воздух сухой, морозный, и Виктор ощущает, как холод пробирается под воротник доставшейся ему куртки. Мир вокруг кажется вычищенным до хруста. Как на старых зимних полотнах, что когда‑то висели в земных музеях, а теперь спрятаны в хранилищах «КОВЧЕГА‑17», наверняка еще кружащего по орбите закрытой для посещения Земли. Он давно не видел настоящего снега, и каждый выход на поверхность теперь, как короткое возвращение в прошлое. Теперь, каждый раз выходя на поверхность, он невольно задерживается, чтобы насладиться видом. Белый слой лежит на броне грузовиков, на контейнерах с припасами, на каменных уступах горы вокруг ворот бункера. Морозный воздух хрустит в легких, щиплет щеки.
В памяти всплывают облупленные стены домов бабушкиной деревни, запах угля из подвалов, ребячий смех. Они собираются всей компанией, лепят снежную бабу, спорят, чья получится выше, и тут же начинают кидаться комками, прячась за сугробами.
Сейчас перед бункером почти то же самое. Дети разных возрастов носятся по насту, визжат, бросают липкие комки друг в друга. Взрослые сначала долго стоят в стороне, но потом кто‑то не выдерживает и начинается общая снежная перепалка. Виктор тоже не остается в стороне: стягивает перчатки, чувствует, как снег липнет к пальцам, лепит плотный комок и с азартом бросает его в сторону «атакующих». Смех и крики перекрывают даже гул генератора, и на мгновение все вокруг кажется простым и мирным.
Смех и крики внезапно обрываются. Ребята техники, еще секунду назад швырявшие снежки, замирают и смотрят в сторону ворот. Виктор оборачивается. К ним направляется Сергей Иванов. Снег в наступившей тишине громко хрустит под его ботинками, с куртки он раздраженно стряхивает белые хлопья. Вместо ожидаемого строгого взгляда Иванов здоровается со всеми и подзывает Карла мимоходом.
Карл – молодой техник с самого нижнего этажа бункера. И кажется, родственник Иванова. Он отвечает за техосмотр грузовика, проверку креплений, погрузку оборудования и припасов. На утренней планерке уже решили, что именно он станет старшим в группе, которая останется в старом городе, когда караван отправится в свой первый рейс.
Иванов отводит его в сторону, кладет руку на плечо и говорит что‑то коротко. Карл в ответ однозначно кивает, возвращается к грузовику и залезает в кабину. Иванов же медленным шагом подходит к Виктору и остальным. Дети продолжают свои игры, а взрослые постепенно возвращаются к делам.
– Ну что, консул, захомутал ты нашу Диану? Позволь поздравить тебя. – Сергей протягивает руку.
Снег тает на ладони Виктора, когда он отвечает на рукопожатие. Пальцы холодные, мокрые.
– Спасибо, Сергей. – Он пытается улыбнуться, но под тяжелым взглядом Иванова улыбка гаснет.
– Теперь ты точно станешь полноценным членом нашей общины. Понимаешь, как важно освободить планету от этого мусора? Этих грязных недолюдей...
– Сергей, я объяснял, что у меня есть основания полагать, что мутные остаются теми же, кем были до перевоплощения… ну или почти теми же. Просто что-то меняется в их… м-м… сознании, что ли, и они начинают по-другому воспринимать этот мир...
– Опять ты за свое, Виктор. Тебе мало наших страданий? Смертей наших близких? Ты же сам был свидетелем их нападения.
– Но они тоже защищают свою жизнь и границы, как и вы? Мы...
– Тебе нужно решить, на чьей ты стороне, консул. Я понимаю, что у тебя есть полномочия, но тут мы далеко оторваны от Республики, и на помощь к нам они не торопятся. Среди людей ходят разговоры...
– Какие еще разговоры? Что вы хотите сказать?
– Люди устали бояться… хотят перемен. Хочется решить наконец этот вопрос. Но появился консул, который, как им кажется, совсем не хочет помочь в этой затянувшейся войне с монстрами. Герой, которого они ждали столько лет, оказался на стороне врага... Поговаривают, что в МКА, или как там они теперь называются…
– Сенат.
– Да и черт с ними. Говорят, у вас есть секретные директивы, предписывающие любой ценой сохранить внеземной разум…
– Да это же полная чушь. Я же всего лишь...
– Вот и я о том же. Думаю, твои полномочия здесь не очень полезны. Понимаешь, о чем я?
– Вы хотите сказать, что я действую против общества и решили отменить мои полномочия?
– Во! Правильно сказал. Конечно, не против, я понимаю, что ты хочешь быть полезным, но поверь, избавление от общего врага будет гораздо полезнее.
– Думаю, стоит поднять этот вопрос на совете старейшин…
– Вряд ли это что-то изменит. На следующем пятничном совете будут выборы коменданта. Я предлагаю тебе выбрать правильную сторону, Виктор.
Сергей, по обыкновению похлопав Виктора по плечу, молча разворачивается и уходит в сторону бункера. Виктор остается на месте, чувствуя, как в груди тяжелеет. Малышев прекрасно понимает, что имел в виду Иванов, говоря о полномочиях. Главной задачей консула было связать общину с Республикой, помочь с адаптацией поселенцев на начальных этапах становления колонии, произвести контроль различных аспектов развития, но из-за ужасного стечения обстоятельств смысл его работы почти исчез. Он опоздал на двести лет. Но нужно сохранить человеческое лицо и следовать гуманистическим принципам Республики, не поддаваясь панике и необдуманным провокациям со стороны неизвестного разумного вида, пытающегося инстинктивно защитить свою популяцию. Нужно найти точку соприкосновения. Изучить их. Понять, чего они хотят. В конце концов, провести переговоры и объявить перемирие, обозначив условия.
Но в одном Сергей прав: Виктору нужно сделать выбор. Выбор между двумя женщинами. Очевидно, что та, которая была когда-то его любимой, Тамара, погибла, став другой, чуждой для понимания. Он не сумел ей признаться в своих истинных чувствах, и сейчас уже нет смысла. А Диана, которую он встретил здесь, поначалу казавшаяся очередной легкой интрижкой, постепенно заполняет образовавшуюся в его сердце пустоту. Она станет матерью его ребенка, продолжит его род, подарит ему бессмертие и, возможно, исполнит истинное предназначение каждого человека.
Теперь, сделав этот очевидный выбор, Виктору остается не изменить своим принципам, которые ему прививали с самого детства и в которые он верил всю свою жизнь. Стараясь не выдать эмоций, Виктор, закончив погрузку ящиков в кузов грузовика, машет напарнику на прощание и отправляется в бункер. Его черные перчатки, еще немного влажные от снега, оставляют следы на металлических поручнях.
Проходя через центральный холл, Виктор ощущает на себе тяжесть чужих взглядов. Спешащие по своим делам колонисты отводят глаза, и их молчаливое осуждение висит в воздухе густым туманом. Он чувствует, как мышцы спины непроизвольно напрягаются, но усилием воли заставляет себя двигаться плавно и бесстрастно. Мысленно он составляет список дел на вечер, пытаясь найти утешение в привычных ритуалах предстоящего отдыха в кругу друзей, однако тревога, подтачивающая его изнутри, не отступает. Он, как всегда, избегает кабины лифта и направляется к лестнице, его пальцы скользят по холодному металлу перил. На миг всплывает воспоминание об училище на Марсе. Как он поднимался по высоким пролетам, намеренно обходя лифты, чтобы дать себе время упорядочить мысли перед экзаменами или важными встречами. Легкая улыбка трогает губы, но тут же исчезает, растворяясь в напряженной атмосфере бункера.
Столовая встречает его приглушенным гомоном и запахом все той же однообразной пищи. Девушки за раздачей, отработанными движениями раскладывающие еду по контейнерам, встречают его знакомыми улыбками, в которых он давно научился читать легкую усталость и привычную учтивость. Они молча протягивают ему несколько контейнеров, и он так же молча принимает их, кивая в знак благодарности. На краткий миг этой рутины приносит ему слабое успокоение, но оно не в силах прогнать тень, легшую на его сознание.
Лестничная площадка погружена в полумрак, и эта непривычная темнота заставляет Виктора насторожиться. Он замирает на секунду, прислушиваясь к тишине, и лишь затем начинает спускаться. Каждый его шаг отдается глухим эхом в пустом пространстве. Его мысли возвращаются к Диане, к их планам на вечер, к неизбежному уходу Фрая... Подготовка к походу в город завершена, но остаются досадные формальности, бесконечные перепроверки и отчеты. Истинная причина задержки каравана всем очевидна – не состоявшиеся еще выборы коменданта. Сергей Иванов тянет время, не желая начинать операцию, будучи лишь начальником штурмового отряда. Все понимают, что совет старейшин непременно изберет Иванова. Даже его основной соперник, кажется, смирился с этим исходом. А может, и вовсе не рассчитывал на иной.
За всеми этими мыслями Виктор быстро достигает своего этажа и входит в коридор. Здесь темнота кажется еще гуще, лишь тусклый свет лампы у лифта отбрасывает бледные блики на стены. Он не обращает на это внимания, ноги несут его дальше к курятнику. Дверь приоткрыта, и за узкой щелью чернеет плотная тьма, в которой ничего не различить. Чья-то тень сзади мелькает на периферии зрения, и Виктор мысленно отмечает, что это, вероятно, Фрай. Просто, потому что обычно в это время здесь никого не бывает.
Внезапно резкий удар по голове опрокидывает его в сторону. Мир раскалывается на тысячи осколков. Перед глазами ослепительная белая вспышка, зрение расплывается, теряя фокус. Контейнеры с грохотом падают на пол, но чудом остаются закрытыми. Виктор не сразу осознает, что происходит. Мысли спутаны, разум отказывается складывать обрывки ощущений в единую картину. Через наступающую тошноту и боль он видит фигуру в черном, чье лицо скрыто балаклавой. Незнакомец прижимает его к стене. Локоть впивается в горло Виктора, перекрывая дыхание. Из темноты курятника появляется второй, его движения также резки и точны.
– Ты всех достал, консул, слышишь? – сиплый, намеренно искаженный голос шипит прямо у его лица. Виктор не может разглядеть ничего, кроме темных пятен перед глазами и смутных фигур.
– Я… же… Я не могу дышать… – его собственный хриплый голос звучит словно издалека.
– Заткнись и слушай, консул. Забудь о своем примирении. Это никому не нужно. Понял? – следующий удар в живот вышибает из него остатки воздуха.
– Оуа-а… м-м…
Он пытается сглотнуть, но его тело скручивается от боли.
– Община хочет уничтожить врага. Нам не нужно твое милосердие. Республика бросила нас сотни лет назад, а теперь и ты хочешь, чтобы мы протянули руку… этим…
Новый удар обрушивается на него, и он снова пытается вдохнуть, издавая лишь сдавленный стон.
– Эй, что это за херня? Что здесь происходит? – голос Фрая, резкий и напряженный, раздается со стороны лестницы. Он приближается быстро, его шаги эхом отдаются в голове Виктора.
– Запомни, раз и навсегда! Не лезь не в свое дело, консул… понял? – Первый нападающий, прохрипев эти слова, отталкивает Виктора к стене. На мгновение их взгляды встречаются, два темных пятна в прорези балаклавы впиваются в него, и в этом молчаливом контакте уже читается обещание продолжения.
Он дергает второго за рукав, как бы говоря: «Пора валить», и они растворяются в темноте так же быстро, как и появились. Виктор медленно сползает по стене на пол, его тело дрожит от адреналина и боли. Фрай, приняв боевую стойку, смотрит им вслед, но они уже исчезли, оттолкнув его с такой силой, что он едва удерживает равновесие.
Фрай поворачивается к Виктору, его лицо искажено гневом и беспокойством. Он молча помогает ему подняться, его пальцы сжимают руку Виктора с неожиданной силой.
– Все в порядке, Фрай. Успокойся. Только не поднимай суеты.
– В порядке? Ты называешь это порядком? Кто это был? Что им было нужно? Ты их узнал? – слова Фрая бьют по ушам, сливаются в один сбивчивый поток. Виктор ощущает, как его взгляд скользит по лицу, будто ощупывает кожу холодными пальцами. Он чувствует, как глаза Фрая цепляются за каждую мелочь – влажный блеск крови на виске и губах, алое пятно, которое наверняка наливается на скуле. И вот этот взгляд замирает, тяжелеет, упираясь в место под глазом, где, судя по ощущениям, уже появляется синяк.
– Кто-то явно против мирного разрешения конфликта… с мутными. И я их не узнал. Все произошло слишком быстро.
– Кто-то? Это Сергей! Больше некому!
– Мы не можем это утверждать. Но…
– Да это же очевидно, Виктор! Мы не можем просто так это оставить! – голос Фрая срывается, в нем звучит ярость и ощущение предательства.
– Слушай меня внимательно. Я разберусь с этим. Сам. И ни слова Диане. Ясно?
– Но посмотри на себя… – Фрай указывает на свой глаз, его жест полон отчаяния.
– Я поскользнулся на лестнице. Упал. Это все, что произошло. Ты понял?
Виктор застывает, ожидая ответа.
– Черт возьми… ладно. – Фрай отводит взгляд, его плечи напряжены, но он кивает, принимая правила этой игры. Он продолжает смотреть на Виктора, его молчание красноречивее любых слов.
Диана с сомнением смотрит на обоих. Ее взгляд скользит с безмятежного, слишком уж показательно спокойного лица Виктора на напряженную позу Фрая, который не может усидеть на месте. История о падении с лестницы кажется ей слегка натянутой, даже искусственной. Но Виктор запускает свою обезоруживающую машину убеждения. Он снова, теперь уже в красках, описывает, как поскользнулся на лестнице, как контейнер чуть не вылетел из рук, как нелепо кубарем скатился, пытаясь его удержать. Он даже встает, чтобы изобразить тот злополучный выгиб корпуса. Диана следит за его движениями, за игрой света на его лице, и ее скепсис медленно тает под напором этой артистичной искренности. Также она замечает, как Фрай с облегчением откидывается на спинку стула, видимо, и он поверил этой демонстрации. Про себя она отмечает, что, не знай она мужчин в целом, наверняка бы поверила и сама. Чтобы разрядить это напряжение, чтобы дать себе и им время перевести дух, она отправляет Фрая принести чего-нибудь холодного для пострадавшего консула, и парень с готовностью срывается с места.
Пока Фрай отсутствует, а Виктор переодевается в домашнее, ее взгляд блуждает по комнате. Мягкий свет лампы, закрытой импровизированным плафоном, рассеивается, играя тенями на стенах. Эти тени медленно пляшут в такт их недавним голосам, создавая иллюзию тепла и уюта, которую она сейчас так отчаянно хочет принять за правду. Ноздри Дианы улавливают сложный букет: кислый и пряный запах самогонки, с которым она давно смирилась, но так и не полюбила, переплетается с чистым ароматом свежезаваренного чая. До слуха доносится слегка потрескивающее электричеством гудение починенного Виктором обогревателя в углу у кровати. Этот звук, этот свет… они должны были нести покой, но сегодня сквозь них пробивается неуловимая печаль.
Фрай возвращается со льдом, и атмосфера немного разряжается. Тем для шуток находится предостаточно, и они много смеются. Мужчины распивают ту самую брагу – напиток, который для Дианы давно стал символом этого места и его суровой изобретательности. О этот напиток. Она знает о нем все. Знает, что его настаивают на мелких диких ягодах, кислых до оскомины, но с приторной сладостью, которые растут на низких, приземистых кустарниках, опутавших все побережье озера у подножия их горы. Она с самого детства много раз наблюдала, как старик Николя по осенним вечерам, сгорбившись, снимает ягоды своим странным инструментом – совочком, напоминающим крошечный ковш экскаватора с длинными спицами вместо дна и ручкой сверху, сгребая ягоды целыми горстями.
Она зачем-то мысленно следует за ним в его бесконечные подвалы транспортного цеха, представляет, как он ночами перебирает урожай, очищая ягоды от случайных лепестков и веточек, как моет их в большом пластиковом поддоне, а потом прямо в нем, не сливая воду, мнет в густую кашицу. Диане кажется, что она даже чувствует навязчивый, сладковато-пряный запах тертого сахарного корня, который он потом добавляет в самодельную бочку. Того самого корня, запах которого щекочет в носу, будто в нем смешаны тепло пряных трав и легкая острота, от которой внутри становится теплее. Но чтобы его добыть, нужно спускаться к самому озеру, рискуя жизнью. Затем он заливает все это водой, мешает, закупоривает гидрозатвором и оттаскивает бродить к теплым трубам. Все это она знает. Знает, что частенько ему помогают мальчишки, вечно толкущиеся вокруг в надежде выпросить глоток. Так когда-то и Фрай узнал все секреты, за что и получает теперь свою долю благодарности.
От браги Диана отказывается, хоть она и некрепкая, и многие говорят, что пару кружечек даже полезно для ее положения – мол, витаминов в тех ягодах и корне видимо-невидимо. Но она предпочитает отвар, который называет чаем, хотя знает, что чайного листа в нем нет. Зато от игры в карты Диана не отказывается, предварительно плотно поужинав. К вечеру ее теперь всегда настигает жуткий голод, и желудок, к счастью, больше не бунтует.
Они играют в «Три башни» – их местную игру на самодельной, потрепанной колоде. Карты давно обтерлись до мягкости, но это лишь подтверждает их популярность. Правила просты, Виктор быстро схватывает суть и даже выигрывает пару раз, но в основном бенефис Фрая – уж он и ребята в казарме, наверняка днями не вылезают из этой игры.
И вот, в паузе между двумя конами, Фрай задает тот самый, висящий в воздухе вопрос:
– Как считаешь, Виктор, а они и правда живые?
Диана все еще улыбается последней шутке Виктора.
– Ха-ха-ха, о чем ты, малой? – Она фыркает с легкой усмешкой. Потом понимает. – Ну, они явно не мертвы, раз способны разговаривать.
– Мне интересно, действительно ли Виктор считает, что мут… – Фрай запинается, словно язык не поворачивается назвать их по-старому. Он вертит карту в руках и смотрит в стол. – Ну, те люди, что захватили город, они и правда живые? Те же, что и раньше? С их мыслями и разумом… ну, ты понял.
– Знаешь, я до сих пор не уверен на все сто, – подхватывает Виктор, и Диана замечает, как его лицо становится серьезным. – Но, ведь ты и сам видел. Разум у них точно есть.
– Да, видел, – кивает Фрай.
– Тот парень, которого мы встретили в городской больнице, сказал, что его звали Маркус. И он погиб в стычке с мутными, а теперь он сам такой. И все помнит.
Диана наблюдает, как лицо Фрая омрачается.
– Все помнит… – тихо повторяет Фрай. – Помнит, как боролся с ними, и теперь сам на их стороне. Если бы он был тем же, кем раньше, разве он не вернулся бы в общину? Странно все это…
– А разве община его приняла бы? – парирует Виктор. – Подумай только, за двести лет не было ни одного вербального контакта людей с ними.
– Вербального? – переспрашивает Фрай, и Диана видит его неподдельное непонимание.
Виктор терпеливо объясняет:
– Ну, общения не было с ними, понимаешь? Как можно понять, враг тебе кто-то или друг, не поговорив с ним?
– Эм-м… Наверное, никак… Ну, точно никак. – Фрай замолкает, его лицо искажается под напором сложных мыслей. – Но если они… если они стали такими, это значит, что… что мы больше ничего не можем изменить?
Диана чувствует, как воздух в комнате становится густым и тяжелым. Молчание затягивается, и его наконец прерывает она сама.
– Так, мальчики, думаю, пора сворачивать игру, уже поздновато. – Она начинает собирать карты со стола, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она тщательно подбирает слова: – Я не уверена, но думаю, что это все слишком сложно, чтобы понять сразу.
– Этот Маркус погиб и стал таким же, как они. Они сделали его таким… – Фрай не сдается, и Диана с ужасом видит, как его глаза наполняются влагой. – Как думаешь, Касым теперь тоже с ними? Они же не могли его бросить там… Не должны были…
Он опускает голову, пытаясь спрятать лицо. Его голос начинает дрожать, а руки сжимаются в белые от напряжения кулаки. Диана замечает, как его лицо бледнеет, а дыхание становится прерывистым, будто каждое слово теперь дается ему с невероятным трудом. Ее собственное сердце сжимается от боли за него, и она чувствует, как к горлу подступает ком, а к глазам слезы, но она изо всех сил глотает, стараясь сохранить хотя бы видимость спокойствия.
– Я уверен в этом. – Виктор подсаживается ближе к Фраю и мягко обнимает его за плечи. – Не стесняйся, парень. Горевать по друзьям – это нормально…
– Мы были не просто друзьями. – Слезы уже ручьем текут по щекам Фрая, он не в силах их сдержать. Взгляд уходит в сторону, плечи опускаются, голос срывается. Диана понимает о чем он. Все в бункере знали, как эти двое были привязаны друг к другу, словно братья, но Фрай продолжает: – Мы любили друг друга. По-настоящему. Касым был моим человеком. Моим…
И тут Диана уже не может сдержаться. Со слезами на глазах она встает и подходит к Фраю с другой стороны, крепко прижимает его к себе и начинает гладить его по недавно коротко остриженной голове. Она старается дышать ровно, но ее руки предательски трясутся, когда она кладет их на его содрогающиеся плечи, пытаясь хоть как-то поддержать.
В голове у нее проносится вихрь: как же тяжело сохранять самообладание, когда все внутри разрывается от желания закричать от несправедливости всего происходящего. Она чувствует, что ее собственные эмоции мешают быть той опорой, которая ему нужна, но она изо всех сил старается сосредоточиться только на нем, на этом плачущем мальчике, заслонив им всю бурю, что бушует у нее внутри.
Обнявшись, все трое замирают в тишине, которую нарушает лишь потрескивание электрокамина и сдавленные, душащие Фрая рыдания.