«Виктор, тебе здесь понравилось бы».
Виктор замирает, вглядываясь в полумрак спальни. Рядом, под стеганым одеялом, тихо и ровно дышит Диана. Нет, это определенно не ее голос. Голос Тамары – низкий, с легкой хрипотцой, с тем самым мягким придыханием на согласных, которое он помнит до мельчайших оттенков. Таким голосом она говорила, когда бывала особенно довольна или что-то задумывала.
Желтоватый свет от коридорной лампы просачивается сквозь щели в неплотно пригнанной двери, отливая на уголках металлического шкафа, собранного им же комода и на полированной поверхности стула, привезенного когда-то с Марса. Тишину нарушает лишь размеренное сопение Дианы и доносящееся из-за двери мерное, знакомое до боли потрескивание перегорающей лампы ДРЛ-250, висящей прямо напротив их комнаты.
Проходя по коридорам бункера, Виктору даже не нужно поднимать голову, чтобы представить эти лампы: матовое стекло, облупившийся цоколь, пыль в решетке. Все то оборудование, что досталось колонистам от их предков, и которое они, так и не научились производить сами.
«Цик-цик, цик-цик-цик».
Виктор приподнимается, опираясь о локти, затаив дыхание, вслушивается в каждый шорох. Ему кажется, что сквозь привычные ночные звуки бункера – гудение вентиляции и тот самый треск лампы – он может расслышать даже отдаленный стук ножа тетушки Лизи из кухонного блока, где она ни свет ни заря всегда начинает готовить на весь бункер. Но других голосов нет. Ничего, кроме навязчивой тишины, в которой тот голос прозвучал с пугающей четкостью. Последние остатки сна развеиваются, словно их и не было.
Пролежав вот так, еще несколько минут, он бесшумно сползает с широкой кровати, которую собственноручно смастерил из двух старых, стараясь не потревожить сон Дианы. Глаза уже полностью привыкают к темноте. Ориентируясь по узкой полосе света под дверью, Виктор выходит в прохладный коридор. Идти далеко он не планирует, но оставаться в комнате и поддаваться нарастающему, иррациональному беспокойству тоже не может.
Он доходит до общей уборной, заходит внутрь и присаживается на холодный пластмассовый унитаз старого образца, вздрагивая от неожиданного контакта с ледяной поверхностью. Мысли несутся вихрем, сталкиваются и опровергают друг друга. Что это было? Мозг, перегруженный стрессом последних недель, нелепой дракой и разговором с Фраем, воспроизводит яркий звуковой фрагмент, тот самый, что он хранил глубже всех и берег, как самое ценное и самое мучительное? Или это отголосок вчерашней браги старика Николя, настоянной на тех самых ягодах с озера? Но Виктор же выпил не так много. Не может же он в самом деле слышать Тамару здесь, за сотни километров от старого города, словно какой-то медиум из довоенных фильмов? Или... может?
А что, если пыльца во время нападения в день приземления не сумела до конца подчинить его тело, но оставила в нем свою частичку, свою сеть? Неужели теперь он способен, как они, на некую форму удаленной связи? Но как это работает? Через что? Через мицелий, что ли, как у грибов?
– Тамара, ты слышишь меня? – тихо выдыхает он, и его собственный голос кажется ему хриплым и неузнаваемым в гулкой тишине туалетной кабинки. – Это я, Виктор, – замирает, впиваясь взглядом во тьму перед собой, ловя малейший отзвук в собственной голове, какое-то изменение, ответ. И тут же сгибается, от внезапного жгучего стыда перед самим собой. – Какой ты убогий, Малышев. Ты же окончательно спятил. Кончай это. Иди проспись.
Ему становится неловко перед самим собой. Он встает, по привычке нажимает на скрипящую ручку старого сливного бачка и направляется обратно, в свою комнату, мысленно ругая себя за слабость и глупость, пытаясь загнать обратно, на самое дно сознания, эту безумную, невозможную… надежду.
В свой полуденный перерыв Тамара возвращается в комнату. Она сбрасывает легкую униформу и подходит к панорамному окну. Солнце в зените заливает пространство, и ее обнаженное тело купается в теплых лучах. Это тепло кажется ей сродни внутреннему свечению. Тому самому, что пульсирует в груди с момента Пробуждения. Внизу, в каньонах улиц, кипит жизнь: сотни людей спешат по делам, объединенные общим ритмом Мыслящего Города. Их движения точны и выверены, словно танец единого организма. Сердце Тамары сжимается от ностальгической боли.
«Виктор, тебе здесь понравилось бы», – мысленно обращается она к нему, позволяя себе на миг представить, что его сознание все же вплелось в общую сеть и может услышать ее.
Но мысль тут же гаснет, оставляя горький привкус. Она помнит слова Теда: «Слияние возможно лишь при изначальной уязвимости – травме, болезни или посмертном подключении. Здоровый организм отвергает симбиоз». Виктор был слишком цельным, слишком… человечным. Он бы скорее погиб, чем добровольно стал частью этого совершенного коллективного разума.
Солнечные лучи, преломляясь в самоочищающихся стеклопакетах с энергоэффективным напылением, отбрасывают на пол зайчиков, будто сотни золотых нитей плетут узор на полированном карбон-бетоне. В воздухе витает аромат свежезаваренного чая – не синтетического суррогата из бункера, а настоящего, выращенного здесь же, в агрокуполах на террасированных склонах. Город за окном переливается жизнью: биолюминесцентные фасады зданий мерцают мягким светом, а по небу бесшумно скользят транспортные капсулы, оставляя за собой голубоватые следы ионизированного воздуха.
Этот город – воплощение мечты, которую они когда-то лелеяли в тесных бункерах. Вместо убогих пластиковых двухэтажек, собранных из распечатанных панелей – устремленные ввысь башни из углеволокна и закаленного стекла, где каждый элемент подчинен идее энергоэффективности и симбиоза с природой. Коридоры улиц пронизывают пространство на двенадцати уровнях, сплетаясь в трехмерную паутину, где пешеходные дорожки парят над скоростными магистралями. Монорельсовые трассы, вплетенные в конструкцию зданий, не уродуют ландшафт, а дополняют его, словно артерии единого организма.
На окраинах, за прозрачными куполами гидропонных ферм, трудятся автоматоны, не неуклюжие роботы старого образца, а изящные дроиды-симбионты, чьи действия точны и выверены до миллиметра. Они следят за урожаем, который идет не только в пищу, но и на биосинтез – создание новых материалов, лекарств, даже элементов архитектуры. Каждый житель раз в сезон проходит ротацию, выбирая сферу приложения сил: от программирования квантовых серверов до ухода за гибридными садами. Многие добровольно выбирают сельскохозяйственные смены. Не из нужды, а из солидарности. Чтобы почувствовать связь с теми, кто остался по ту сторону планеты, в сырых бункерах, где до сих пор питаются тушенкой из довоенных запасов.
И в центре всего этого, находится подземная атомная станция. Сердце города. Один из двух разгонных нейтронных двигателей корабля «АТЛАНТ-13», принесшего их сюда. Второй до сих пор работает в старом городе, и их системы управления зеркально связаны через квантовые спутники. Специалисты здесь могут в реальном времени видеть данные с реактора по ту сторону планеты. Как пульс близнеца. И теперь, когда новый город отстроен, все чаще звучат предложения начать реконструкцию старого. Поднять его из тьмы, превратить в такой же цветущий сад, где не будет места страху и борьбе за выживание.
Тамара делает глубокий вдох. Ее пальцы бессознательно касаются стекла. Где-то там, за тысячу километров, в пыльных коридорах бункера, он… Виктор. Его лицо встает перед глазами с мучительной четкостью. Что бы он сказал, увидев все это? Презрительно усмехнулся? Назвал предательством? Или возможно… скорее всего задумался бы? Тамара жмурится, пытаясь выдавить образ. Нет. Ее желание, лишь побег от одиночества, попытка заполнить пустоту, что осталась после разрыва. Он никогда не станет частью этого мира. И это самая горькая правда из всех.
Никто, кроме Касыма, не знал, как сильно Фрай боится темноты. С уходом самого близкого человека этот страх стал почти невыносимым. Отбой давно пробил, и все ребята в казарме уже спят, но Фрай, забившись под одеяло, не может сомкнуть глаз. В кромешной тьме страх становится осязаемым, как и тяжелое, липкое покрывало, что сдавливает грудь и не дает дышать. Страх – удивительное чувство. Могущественное и необъяснимое. Им управляет воображение, которое из-за малейшего шороха раздувает его до чудовищных масштабов.
Звуки вентиляции, завывающие где-то в глубине помещения, кажется, разрывают тишину зловещими шепотами, готовыми вот-вот материализоваться в настоящих монстров.
Сейчас, в полной темноте, воображение Фрая играет с ним особенно злую шутку. Легкий шум воды, лениво текущей по трубам за стеной, превращается в яростный рев чудовищ, что рвутся к нему, чтобы утащить в свои подземные норы и там растерзать.
«Пш-ш-ш-ш…»
Фрай чувствует, как его дыхание сбивается, становится частым и поверхностным. Тени на стенах пляшут, складываясь в когтистые лапы и оскаленные пасти. Ровное сопение Данила, спящего на соседней кровати, кажется ему теперь мерзким хрипом твари, что притаилась и ждет, чтобы схватить его за ногу и стащить вниз, под койку.
«Ф-р ф-р ф-ррр».
Фрай, сжав колени руками до боли, пытается создать себе кокон из одеяла, спрятаться с головой, но страх не отступает. Он зажмуривается, изо всех сил стараясь вызвать в памяти образ защитника-Касыма. Его спокойное лицо, твердые руки, всегда находившие плечо Фрая в темноте, низкий голос, говоривший: «Все нормуль, малыш. Я тут». Если бы Касым был сейчас здесь, на соседней кровати или хотя бы в соседней казарме, страхи точно отступили бы, стали бы управляемыми. Но его нет. И Фрай чувствует себя абсолютно, животно беззащитным.
Худшей пыткой становятся мысли о том, что мутные могли просто бросить тело Касыма посреди улицы, и что оно лежит сейчас под холодным снегом. Он представляет себе окровавленный, обезображенный труп любимого, забытый и никому не нужный, и эта картина терзает душу куда сильнее, чем любые выдуманные монстры.
Те самые чудовища из-под кровати и из труб внезапно отступают, побежденные куда более страшной, реальной болью. Фрай снова и снова прокручивает в голове тот ужасный день, не может простить себе тот неудачный, панический прыжок из окна. Когда он разодрал ногу осколком разбитого стекла. Его пальцы невольно нащупывают шрам. Это уродливое, грубое напоминание о боли, страхе и собственном провале.
Алкогольное забытье вечера окончательно рассеялось, оставив лишь горькую ясность и обнаженные нервы. Ветер в вентиляции на мгновение затихает, и в этой внезапной тишине страх достигает своего пика. Измученный, истощенный до предела, Фрай незаметно для самого себя проваливается в короткий, тревожный сон, даже не осознавая, как это наконец произошло.
Ночной ветер пробирается сквозь разрывы в старой кожаной куртке Фрая, и своими обледеневшими пальцами скользит по спине, заставляя тело судорожно содрогаться. Он подходит к заброшенной дороге, затерянной среди призрачных очертаний колониальных домов – этих пластиковых саркофагов, наполовину утопленных в снегу. Тишину разрывает лишь его хруст под тяжелыми ботинками, и этот звук кажется зловещим предвестником беды. Страх плетется за Фраем по пятам, а каждый шорох и вой ветра, напоминающий чей-то шепот, заставляют сердце сжиматься.
Фонарь в его дрожащей руке яростно разрывает тьму старого города, выхватывая из мрака островки снега, искрящиеся под лучом. Свет скользит по нетронутой белизне перекрестка, затем по стенам зданий, которые, словно живые тени, поглощают его, не оставляя и следа. И вдруг луч фонаря наливается густым кровавым оттенком, заливая все вокруг багровым свечением. Тени зданий вытягиваются, превращаясь в уродливые, зловещие фигуры. Мир тонет в крови, и Фрай чувствует, как дыхание перехватывает от накатывающей волны ужаса.
Он оборачивается, пытаясь вспомнить поворот к больничной площади, на которую собирается в поисках Касыма. Поднимает руку и взгляд натыкается на темную, запекшуюся кровь на пальцах.
«Почему? Что это?!» – проносится в голове.
В ужасе он смотрит на фонарь и видит, что стекло и корпус тоже замазаны липкой, темной жидкостью.
«Откуда? Это не моя… не может быть…»
Внутренняя паника нарастает, сердце колотится так бешено, что вот-вот вырвется из груди. Надо успокоиться… но как?
Фрай поднимает глаза и с ужасом осознает: он уже стоит прямо перед той самой больницей. Навеки проклятым местом, за забором которого и убили Касыма. Этот забор… они были там.
«Но почему?.. Как я здесь?..»
Площадь засыпана алым снегом, и граница между реальностью и кошмаром окончательно стирается. В центре, под неестественным багровым покровом, темнеет силуэт. Чего-то.
Или кого-то.
«Это он?..»
Пытаясь побороть оцепенение, Фрай делает рывок вперед, но ноги становятся ватными, непослушными. Каждый шаг дается с мучительным ощущением, будто он пробивается сквозь густую, вязкую кашу.
«Давай, двигайся! Еще шаг… еще один…»
Внезапно он падает на колени, и алый от крови снег, такой обжигающе холодный, липкий, пахнущий медью и сталью, с жадностью затягивает его, тянет вниз, в свою багровую пучину.
Теперь, по пояс погруженный в кровавую хлябь, Фрай ощущает, как собственный страх перерастает в слепую, всепоглощающую панику. Он из последних сил пытается вырваться, но ноги увязают все глубже.
«Это конец… я не смогу…»
И из его горла вырывается надрывный, животный крик, разрывающий тишину и глотку в кровавую хрипоту:
– Ка-а-а-а-а-а-а-с-ы-ы-ы-ы-м! Н-е-е-е-е-е-е-е-ет!
Но крик тонет в безразличном мраке. Поглощается воем ветра. Растворяется среди зданий. Жуткая реальность, даже не шелохнулась в ответ. Ночная тьма смыкается над ним, утягивая в свою бездну. Забирая туда, где не осталось ничего, кроме всепоглощающего страха, леденящего отчаяния и зловещей, абсолютной тишины, в которой и сам заброшенный город утопает.