Диана сидит рядом с Виктором, слушает его рассказ и почти не замечает, как ногти впиваются в ладонь. Она изо всех сил старается удержать себя на месте, но желание пойти к Фраю, обнять его, хоть как-то поддержать, снова и снова толкает ее вперед. За последние недели, проведенные практически бок о бок, они стали не просто напарниками. Теперь они друзья. И его горе сейчас является и ее горем. Оставлять его одного кажется предательством.
Друзья.
Каждый раз, когда в голове мелькает это слово, Диана поднимается со стула. Но Виктор, видя ее порывы, каждый раз мягко, но настойчиво останавливает ее.
– Дай парню время, – упрямо повторяет он. – Это важно.
Он говорит спокойно, но твердо, убеждая ее, что Фраю просто необходимо побыть наедине со своим горем.
– Послушай, Диана. Когда человек сталкивается с такой потерей, первое, что ему нужно, – это пространство. Не потому, что он не хочет нас видеть, или потому, что он безразличен нам. А потому что сейчас его психика защищается. Сейчас Фрай в таком состоянии, что любое слово может ранить сильнее, чем молчание. Когда человек теряет близкого, первые часы самые острые. Внутри все кричит, и ему нужно выплеснуть это самому, без свидетелей.
Диана кивает, соглашается, но через минуту снова рвется с места, не в силах сдержаться.
– Если мы будем рядом, ему придется сдерживаться, подбирать слова, реагировать на нас. А у него нет на это сил.
Он делает паузу, чтобы она успела уловить смысл, и продолжает мягче:
– Это не значит, что мы его бросаем… Пойми. Наоборот. Мы должны быть рядом, но чуть в стороне. Чтобы он знал: стоит ему протянуть руку, и мы тут же появимся. Сегодня ему нужно побыть наедине с болью, чтобы она не разорвала его изнутри. А завтра, послезавтра, мы будем рядом, и тогда он сможет принять нашу поддержку.
Виктор смотрит ей прямо в глаза и говорит:
– Поверь, это не жестокость. Это уважение к его горю.
Слезы текут по лицу Дианы бесконечным потоком. Она не успевает вытирать их, щеки и так уже обожжены солью. В каждой его фразе, в каждом воспоминании Диана слышит отголоски собственного прошлого, и ей чудится, что вместе с Фраем она снова теряет Макса. Беременность делает ее еще более уязвимой. Неожиданно, любая мелочь, намёк, взгляд, пауза в разговоре, даже незначительное движение тени, воспринимаются Дианой как угроза или напоминание о боли.
Виктор, заметив это, отодвигается от стола и подходит ближе. Руки сжимают ее плечи осторожно, но крепко. От этого тепла дыхание Дианы постепенно замедляется. Она вжимается в его грудь, а потом сама прижимает его к себе, словно боится, что он растворится в воздухе.
– Любимый, ты же меня никогда не оставишь? – Она чувствует, как собственный голос предательски дрожит.
Виктор хмурится, явно не понимая, откуда у нее эта мысль.
– О чем ты? – Он берет ее за руки, глядя прямо в глаза. – Конечно же, я тебя не оставлю. Ты носишь нашего ребенка. Неужели думаешь, что я смогу отвернуться от вас?
Его губы приятно касаются ее щеки.
– Нет. Конечно, нет. – Диана качает головой, но не отпускает его рук. – Просто у меня дурное предчувствие… Что ты думаешь о мутных? Почему они так поступили с Касымом? Это же так жестоко. Может, это предупреждение?.. Я больше не знаю, чему верить.
– Успокойся, малышка. – Диана видит, как Виктор старается, чтобы голос звучал уверенно. – История странная, согласен, но мы ведь не знаем всех деталей. Пока рано делать выводы и тем более бросаться в действия.
Она вслушивается в его слова, но внутри остается пустота. Диане нужны не доводы, а что-то, за что можно уцепиться. И Виктор наверняка это чувствует. Он делает паузу и вдруг улыбается, будто вспоминает что-то важное.
– Посмотри, что у меня есть. – Он снимает рюкзак со спинки стула и опускается на колени перед ней. Несколько секунд копается внутри, и вот в руках у него странный предмет. – Узнаешь?
Он поднимает фен, тот самый, что добыл в старом городе Карл. Виктор рассказывал об этой находке утром. Оказывается, Виктор выменял его на новые зимние сапоги, которые заполучил как запасную пару, став начальником штурмового отряда. Разве не очевидно, что для него эта вещица, куда ценнее.
Виктор вставляет фен в розетку и включает. И протягивает ей. Воздух оживает, теплая струя касается ее ладони.
– Вот. Им сушат волосы.
Диана смотрит на фен широко раскрытыми глазами. В памяти всплывают строчки из старой книги о быте людей на старой Земле, когда-то давно ею прочитанной. Она даже мечтать не могла, что когда-нибудь сможет держать это в руках.
– Ты не представляешь, как это круто! – Она улыбается сквозь слезы, берет фен и подносит руку к горячему потоку. – Я так давно мечтала об этом! Когда утром ты рассказал…
Смех вырывается неожиданно, звонко, и Виктор улыбается вместе с ней. В комнате словно становится светлее. На миг все вокруг будто возвращается в норму.
Диана решает сразу же опробовать подарок. Идет в соседнюю комнату, приносит таз с водой и моет голову. Через несколько минут фен наполняет пространство мягким шумом, а волосы колышутся в разные стороны от горячего потока.
Диана водит феном над волосами, и теплый воздух сушит пряди быстрее, чем она ожидала. На щеках еще остается соль недавних слез, но в груди становится легче. С каждой секундой исчезает липкое чувство страха, уступая место простому человеческому счастью. Она смотрит на Виктора и впервые за весь день ее улыбка лишена скорби.
Мысли все еще полны тревог, но сейчас, в этот короткий миг, они отступают. Диана чувствует, что не одна, что рядом есть человек, готовый быть опорой. И этот странный, непривычный прибор в ее руках становится не просто подарком, а доказательством того, что мир еще способен доставлять радость.
Диана выключает фен, убирает его на стол и садится рядом с Виктором. Волосы уже сухие, и от них идет легкое тепло, но в груди все еще тянет щемящее беспокойство. Она прижимается к Виктору сильнее, чувствуя его плечо, и неожиданно ловит себя на мысли, что хочет сказать вслух то, о чем пока боялась даже думать.
– Знаешь, – она берет его за руку, – я понимаю, что пока рано об этом говорить… но все время думаю… Как мы назовем ребенка?
Слова сами вырываются, и ей даже становится неловко. Но она уже сказала и теперь ждет ответа, вглядываясь в лицо Виктора.
– Ну… – тянет Виктор. – Если родится мальчик…
– Уверена, что мальчик. – Она не хочет показаться безумной, но иногда ей кажется, что она даже слышит его голос.
Виктор вздыхает. Его взгляд задерживается на ней дольше обычного, и сердце Дианы замирает в ожидании.
– Тогда, может быть, Фрай?
Она застывает. От волнения воздух словно упирается в горло, не давая вдохнуть. Имя ударяет в самое сердце, и внутри все сжимается. Она не знает, что ответить. Ведь сама боялась предложить именно это.
– Я ведь и правда чуть не поверил, что эти монстры нам не враги.
Фрай сидит на диване в кабинете своего покойного деда, вцепившись в горячую кружку. Как и всегда, комната наполнена пылью и запахом сырости. На стенах еще висят портреты предков, чьи глаза будто следят за каждым его движением. Теперь это кабинет коменданта Иванова, но воспоминания давят сильнее, чем чужое присутствие. Фрай чувствует каждую складку ткани под собой, жесткость обивки, неловкость в собственных коленях, которые дрожат сами по себе.
– Даже сейчас, мне иногда кажется, что Виктор был прав, говоря о… мутных, – признается он, уставившись в кружку. Слова с трудом проходят через сухое горло. – Но то, что они сделали с Касымом… может, это была случайность? Может, они не всесильны и не всегда могут воскресить человека?
– Воскресить? Хм. – Иванов усмехается, поднимаясь с кресла. Он забирает у Фрая пустую кружку, подходит к столу с закипевшим чайником, разливает кипяток и снова протягивает ее Фраю. Сам садится за стол, дует в кружку и делает глоток. – Ты наивно полагаешь, что можно простить всех? А я скажу тебе: это невозможно. Рано или поздно, придется выбрать правильную сторону. Свою сторону, понимаешь? Или ты за Виктора и мутных, или ты за нас – твоих братьев колонистов. Мы все-таки одна семья, знаешь ли… Благородные порывы не спасут от насилия. От насилия может спасти только насилие. Твой дед Артур тоже так считал, и ты это знаешь не хуже моего, парень. А ведь это он заразил меня этой идеей.
Иванов делает паузу, позволяя словам настояться в воздухе. Фрай крепче сжимает кружку, ощущая жар в ладонях.
– И знаешь, что, вот тебе мой совет: никогда, слышишь, никогда не давай слабины, потому что ни один из этих твоих прекрасных позывов не спасет тебя в схватке за жизнь. Твою жизнь, Фрай.
Фрай, слушая, молча кивает. В голове у него бушует ураган мыслей. Он чувствует, как идеи о прощении сталкиваются с яростью. Смерть Касыма – это не просто потеря самого близкого человека; это удар по всему его мировосприятию. Он задается вопросами: что значит быть человеком в этом мире? Что значит иметь ценности, когда все вокруг рушится? Он начинает осознавать, что, возможно, он должен выбрать не только сторону, но и свою моральную позицию.
– Подумай над моими словами, сынок. И не дай чужаку, совершенно нас не знающему, не прожившему весь этот ужас, что пережили наши отцы и деды, заморочить тебе голову… Поверь, я знаю, что для тебя значил Касым…
– И сейчас значит.
Фрай глотает воду, обжигая язык. Иванов садится напротив и продолжает:
– Само собой, сынок. Само собой. – Сергей бросает взгляд на Нину и Алекса, молча стоящих у стола коменданта. Юные колонисты, как и Фрай, недавно вступили в бригаду возмездия. – Мы все объединены одной бедой и готовы решить этот вопрос раз и навсегда. Есть способ…
Фрай чувствует, как в нем щелкает что-то. Он понимает, о чем идет речь, и готов выбрать верную сторону прямо сейчас. Слова вырываются сами:
– Я кое-что нашел… в старом городе. В тех бесхозных западных складах. Там пусто, но есть щель в полу. Она ведет вниз…
В этом пространстве, наполненном воспоминаниями о доблести и потерях, Фрай ощущает, что выбирает не только сторону, но и собственное будущее. Он, не колеблясь ни минуты, рассказывает о своей ночной находке в старом городе, от чего у Иванова начинают блестеть глаза. В свою очередь, Иванов делится деталями плана уничтожения всего заброшенного поселения, вместе с ненавистными монстрами.
К столу подходят Нина и Алекс. Они стоят рядом, серьезные и напряженные. Алекс первым нарушает тишину.
– Ты веришь, что эти мутные могут быть добрыми? Они ведь убили Касыма. Как ты можешь сомневаться?
Фрай вздыхает, чувствуя, как на него давит вопрос.
– Я не знаю, Алекс. Может, это все не так просто, как кажется. Но если я приму сторону насилия, стану ли я лучше них?
– В этом мире лучше – это то, что поможет выжить, – вмешивается Нина. – Мы не можем позволить себе слабости.
Фрай смотрит на них, чувствуя, как внутренний конфликт накаляется. Он понимает, что не все его друзья согласны с его взглядами, и это заставляет Фрая сомневаться в своей правоте.
– Я просто… хочу понять, – говорит он, и его голос дрожит. – Хочу знать, что правильно.
Диана давно уже спит, ее дыхание ровное и спокойное доносится из соседней комнаты. Виктор сидит в своем кабинете, уткнувшись в старенький планшет, и ловит себя на том, что завидует этой простоте сна. Книга, случайно скачанная из местного подобия марсианского интронета, не вызывает у него ни интереса, ни удовольствия. Автор ему неизвестен, и Виктор даже допускает, что это кто-то из колонистов пробует силы в литературе. Сюжет кажется надуманным, растянутым, но Виктор не любит бросать начатое. Незаконченные истории раздражают его сильнее, чем скука.
Бледный свет экрана выхватывает из темноты углы комнаты, отбрасывает на стены длинные тени. В воздухе стоит запах самогона, смешанный с пылью на старой мебели. Полбутылки уже нет, и он снова подливает себе. Напиток ожидаемо не сильно обжигает горло, да и не приносит облегчения. Слова на экране теперь сливаются в единое пятно, и Виктор ловит себя на том, что думает вовсе не о книге, а о Фрае. Бедный мальчишка, потерявший последнюю надежду на что-то светлое.
«Что это – судьба или случайность? – думает Виктор. – И есть ли вообще разница? Может ли человек выбирать, или все уже решено за него? Можно ли поступить правильно, если потом все равно окажется, что это привело к трагедии? И есть ли у кого-то право на второй шанс?»
Вопросы роятся в голове, и он знает: на них веками искали ответы философы, но ни один не удовлетворял простого человека. Алкоголь спутывает мысли, но не глушит их.
Виктор закрывает глаза и видит Тамару. Рыжие волосы, улыбка, легкий жест, когда она ложилась в крио-капсулу. Подмигнула ему перед тем, как запустить программу заморозки. Он хотел чаще общаться с ней после экспедиции, хотел поговорить и сказать то, что так долго откладывал. Но когда он проснулся, ее тело уже было холодным и неподвижным.
Он понимает, что это уже не та любовь, что была когда-то в юности и, возможно, даже не тоска по ней самой. Диана спит в соседней комнате, и ее присутствие в жизни для Виктора настоящее, живое, взаимное. Но сожаление о Тамаре все равно остается. Не о несбывшейся жизни вместе, а о том, что судьба оборвала возможность, не дав им даже попробовать. Он уверен, что это чувство не измена его нынешней привязанности, оно лишь напоминает, что у каждого есть своя потеря, которую невозможно исправить.
«Неужели я больше никогда не увижу твоей улыбки? Не услышу твой голос?» – думает он, обращаясь к образу, который сам же и хранит в памяти.
Воспоминания накатывают одно за другим: смех, короткие шутки, редкие минуты, когда они делили радости и печали. Каждый фрагмент – новый слой боли. Он прекрасно понимает, что жизнь не обязана быть справедливой. И все же каждый раз, когда он возвращается к этим мыслям, к груди поднимается уже знакомое чувство.
Вина, смешанная с бессилием.
Виктор делает еще глоток, но вкус уже не имеет значения. В комнате тихо, только его дыхание и редкий скрип кресла. Виктор смотрит на экран, но буквы больше не складываются в слова. Все, что он видит, это лицо Тамары. И все, что слышит, ее смех, растворяющийся в пустоте.
Всю ночь Тамара просчитывает варианты. Она теперь понимает, как это удобно больше не нуждаться во сне. Как это эффективно – действовать без усталости. Решение принято еще в первый день испытаний шаттла: она должна выйти на контакт с Виктором. Вопрос лишь в том, каким образом.
Свет медленно разливается по комнате, вытесняя остатки ночной тьмы. За прозрачной стеной комнаты оживает город: влага испаряется с плит, воздух наполняется ровным гулом дронов, где-то вдалеке включаются насосы орошения. Листья на деревьях колышутся под ветром, и этот механический утренний ритм кажется ей правильным. Она отключает терминал, отходит к стене и решает: сегодня на работу она не пойдет. Ей нужно время, чтобы пройтись по парку на окраине и обдумать детали.
И вдруг в голове звучит знакомый голос:
«Неужели я больше никогда не увижу твоей улыбки и не услышу твой голос…»
Она узнает его сразу. Виктор.
«Виктор, это ты? – произносит она мысленно, но направляя поток ему. Тамаре и раньше казалось, что она чувствует его в сознании, но ей сложно было в это поверить, ведь Тед утверждал, что пыльца на него не подействовала, не затронула его сознание. – Ты слышишь меня?»
Ответ не заставляет себя долго ждать:
«О, Тамара, я понимаю, что это всего лишь мои пьяные галлюцинации, но как же я рад все-таки тебя услышать».
Она не меняется в лице, не позволяет себе ни улыбки, ни слез. Она знает, что ее хладнокровие – не отсутствие чувств, а их иная форма. Тамара хранит воспоминания не ради себя, а ради… задачи, в которой они становятся инструментом.
Она уточняет:
«Нет, Виктор. Это действительно я».
«Я… эм… Да, понимаю. Я только хотел бы извиниться, что не спас тебя… наверное, это подсознание решило сыграть эту злую шутку со мной…»
Она отмечает в его голосе сомнение и слабость. Это может быть полезно.
«Виктор, я здесь, – говорит она спокойно, без эмоций. Хотя понимает, что для него это может прозвучать странно. – Ты должен поверить».
В памяти всплывают образы: их прогулки, разговоры, смех. Она не испытывает к ним прежней теплоты, но использует их как инструмент, чтобы удержать контакт. Эти воспоминания становятся для нее не источником боли, а подтверждением: связь возможна. Память для нее больше не личная боль, а ресурс. Чувства не исчезли, они перестроились в расчетливую ясность.
Алкогольный дурман постепенно уходит, и в голове проясняется до болезненной четкости. Виктор вскакивает со стула, хватается за виски, проходит по кабинету взад-вперед. В груди чувствует тревожный гул, от которого не скрыться.
– Тамара… как же так? – слова срываются с губ вполголоса. – Это правда или сон? Ты меня слышишь?
Голос Тамары снова в его голове:
«Виктор, ты здесь? Не молчи. Скажи что-нибудь…»
Он застывает, спина покрывается холодным потом. Этот голос слишком реален. Словно она стоит рядом.
– Я слышу… но не верю, – бормочет он. – Черт. Тамара?
Мысль пронзает, как ржавая игла: он разговаривает сам с собой. Сходит с ума. Но чем дольше держит образ Тамары в сознании, тем увереннее становится – это не бред.
Он не сразу, но понимает, что именно делает не так. Сосредоточившись на образе Тамары, Виктор продолжает мысленно:
«Я слышу тебя, но не понимаю, как это возможно. Я не стал мутным, даже после нападения пыльцы».
Только теперь он понимает, что это не слова. Даже не совсем мысли. Скорее, образы в голове. А голос дорисовывает его сознание.
«Я знаю, что ты сомневаешься. Но мне нужно было связаться. Есть то, что я должна тебе рассказать. Но теперь у нас есть время».
«Тамара… ты там по своей воле? Ты реально жива?» – вопрос звучит глупо, но другого он не находит.
«Я реальна. Не в той оболочке, что раньше, но мое сознание цело. Я чувствую себя другой, но все еще собой».
Виктор застывает посреди комнаты. Память с болезненной яркостью выдает слова доктора Сэмюэла о его измененной крови. Пыльца не превратила его в монстра, но наделила чем-то иным. Быстрое заживление ран было лишь первым признаком. Телепатия – вот следующее свойство. Других он пока не обнаружил.
«Так вот как это работает», – проносится у него в голове, Виктор чувствует, как улыбка сама расползается по его лицу. Неуверенная, почти безумная улыбка. Он подносит пальцы к вискам, словно пытаясь физически усилить хрупкую связь. Главный страх – не потерять ее, а очнуться и понять, что это был всего лишь яркий сон. Если бы кто-то увидел его сейчас, точно принял бы за сумасшедшего.
«Если ты об общении мутных, о нашем с тобой общении, то да, это происходит примерно так», – отзывается Тамара.
«То есть теперь ты слышишь все мои мысли?» – Виктору становится немного не по себе.
«М-м… не совсем. Только те, что ты намеренно направляешь мне. Случайные мысли – это просто шум».
«Но как мне контролировать это? Может ли кто-то еще нас услышать? Кто-нибудь из… ваших?» – Виктор напрягается, осознавая потенциальную опасность.
«Именно об этом я и хотела поговорить. Тебе нужно научиться основам. Первое правило: не упоминай имен, пока не убедишься в полной безопасности канала».
«Понял, – мысленно кивает он, но не удерживается. – А кто тебя научил всему этому? У тебя есть там… друг… или может наставник?»
В ответ он чувствует, а не слышит, ее легкую ухмылку: «Неужели ты все еще ревнуешь, Виктор?»
Он фыркает, но внутри сжимается.
«Я? Это просто вопрос безопасности. Любопытство. И вообще, ты сказала – никаких имен, а сама… – Он отступает, чувствуя себя уличенным. – Я просто хочу знать».
«Каждому новичку помогают адаптироваться. Моим наставником стал Тед. Тот самый, что встретил тебя после приземления».
Имя режет слух. Виктор морщится. Медленно возвращается к столу и опускается в кресло, подпирая голову руками. Усталость и остатки алкоголя наваливаются тяжестью, но он изо всех сил сопротивляется сну.
«Я обращаюсь к тебе напрямую. Это канал, который улавливаешь только ты. Сейчас покажу, как его закрепить».
Тамара начинает объяснять механизм «настройки» канала, принципы мысленной фокусировки. Он старается повторять ее инструкции, мысленно произнося бессвязные фразы, направленные только на один приемник. Через какое-то время силы окончательно покидают его.
– Я схожу с ума… – шепчет он, уже сам не понимая, кому это адресует.
Тамара чувствует это и говорит, что на сегодня достаточно. Они договариваются, что следующую связь инициирует она. Он кивает, будто она может видеть.
Когда обрывки ее голоса окончательно растворяются в тишине, Виктор поднимается и идет в спальню. Он останавливается на пороге, глядя на спящую Диану. И в этот момент на него обрушивается тяжелое, давящее чувство вины. Оно не связано с конкретным поступком. Оно рождается из самого факта этой связи, из того, что за последний час в его душе ожили чувства, которые он считал похороненными в прошлом. Он не может и не хочет давать им названия – любовь, привязанность, тоска. Он просто смотрит на Диану и чувствует себя предателем.
Все это время он был рядом с другой. Час мысленного разговора, и он снова запутан. Он любит… Но кого? Диану? Тамару? Обеих? Или никого… А может это болезнь, превращающая его в мутного?
Он разворачивается, берет с кресла покрывало, гасит свет и возвращается в кабинет. Он ложится на короткий диван, сворачивается калачиком, пытаясь согреться. Мысли о Тамаре, о Диане, о собственной измененной природе смешиваются в хаотичный вихрь, пока он наконец не проваливается в беспокойный, лишенный глубины сон. Его последнее смутное ощущение – это не любовь к одной из них, а растерянность человека, стоящего на краю двух миров, не принадлежащего до конца ни одному из них.