– Эй, Фрай, как делишки?
Голос, грубый и развязный, режет тишину пустующего коридора. Фрай был уверен, что он окажется пустым. Все свое свободное время последние дни Фрай проводит в гараже с Карлом, и вот этой ночью, возвращаясь в казарму, он почему-то не поднялся на этаж штурмовиков. Решил прогуляться в одиночестве, как он предполагал, по безлюдному аграрному сектору. Именно здесь когда-то жил Виктор. Теперь это решение кажется ему идиотским.
Только он выходит с лестничной клетки в тускло освещенный коридор, как видит их. Четверых парней из автомастерской, стоящих у закрытой двери курятника. Фрай инстинктивно хочет развернуться и уйти, сделать вид, что он здесь случайно, что просто ошибся этажом. Но уже поздно. Взгляды встречаются. Один из них, Томас, отделяется от стены и делает небрежный взмах рукой.
– Дуй к нам, чувак! – его голос громко отдается от голых стен.
Фрай неспеша подходит ближе. Да, это точно Томас. Он старше на несколько лет и, кажется, когда-то учился с Касымом. Судя по замасленным комбинезонам и чернотой под ногтями, все они, только со смены. Воздух плотно пахнет потом, техническим спиртом и чем-то едким, что Фрай не может опознать.
– Привет, ребята, как дела?
Он приближается достаточно, чтобы разглядеть детали вечеринки: на грязном полу стоит несколько пустых бутылок, и одна, почти полная, переходит из руки в руку. Они распивают самогон, прямо из горлышка.
– Отлично! – хрипло отвечает второй парень, отпивает и с шумным выдохом передает бутылку Томасу.
– Хочешь самогону, мужик? – Томас протягивает ему бутылку, заляпанную жирными отпечатками пальцев. – Ну же, не стесняйся.
– Давай, присоединяйся к нам! – добавляет еще один, имя которого Фрай не помнит.
Фрай не хочет пить. Хочет оказаться где угодно, только не здесь. Но он боится отказаться. Эти ребята из автосервиса славятся своим буйным нравом и любовью к дебошам. Фрай не трус, но он не дурак. Драться с четырьмя пьяными громилами бесперспективно и больно.
– Ну, если только чуть-чуть… – Его пальцы сжимают прохладный, липкий пластик. Он подносит бутылку к губам и делает короткий, обжигающий глоток. Жидкость, пахнущая сивушным маслом и химией, обжигает горло, заставляет судорожно сглотнуть. Фрай торопливо возвращает бутылку Томасу.
Тот качает головой, его ухмылка растягивается шире.
– Эй, что это за детские глотки? Давай хлебни хорошенько, мы так-то нежадные ребята, скажи. – Он тычет третьего локтем.
– Конечно, – безразлично подтверждает третий, чье лицо скрыто в тени капюшона. Его Фрай, кажется, не узнает, и это заставляет напрячься.
– Я просто не очень люблю самогон, – выдыхает Фрай и, чувствуя на себе их взгляды, снова отпивает. На этот раз больше. Теплая, противная жидкость проливается огнем в желудок, и почти мгновенно в голову ударяет тяжелая, пульсирующая волна. Пол под ногами будто слегка плывет. – Фух, ядреная такая.
– Ага, скажи крутая, старик делает нам покрепче, ты такой никогда не пил.
– Это точно.
Разговор продолжается, но Фрай уже плохо улавливает его нить. Тело наливается жаром, в ушах начинает слегка звенеть. Ему отчаянно хочется уйти, сейчас же, но ноги будто вросли в пол. В груди клубком сжимается тревога, с каждым мгновением все туже и туже.
– Как обстоят дела в старом городе? – Кажется, Фрай не совсем понимает, кто и что говорит. – Снег почти сошел, мутные скоро вернутся…
– Экспедиции закончены, – все-таки отвечает он. – Осталось свернуть лагерь, но я уже не поеду туда в этом сезоне.
Голова слегка кружится, будто Фрай выпил целую бутылку.
– Так как ты, Фрай? – снова спрашивает Томас, и в его тоне появляется что-то сладкое и ядовитое. – Я смотрю, ты оправился от потери деда…
Фрай опускает голову, его взгляд прилипает к трещине на грязном полу. Он не хочет этого слышать.
– И от потери Касыма? – добавляет тот, в капюшоне, и Фрай улавливает сквозь алкогольный туман легкую усмешку в его голосе. – Как тебе Карл, после Касыма?
– Что ты сказал? – Фрай резко поднимает голову, его глаза пытаются прожечь тень, скрывающую лицо незнакомца. – Что ты имеешь в виду?
– Да брось, пацан, все все понимают, – влезает Томас, его рука тяжело ложится Фраю на плечо, прижимая его на месте. – Думаешь, никто не замечал, почему Касым сдружился с таким симпатягой, как ты?
Третий парень громко и гнусно рассмеялся. Причмокивая, он залпом осушает бутылку и с глухим стуком ставит ее на пол. Тот, чье имя Фрай не может вспомнить, медленно присаживается на корточки, облокачиваясь о стену, его взгляд становится мутным и тяжелым.
Ярость, острая и слепая, поднимается в Фрае горячей волной, смывая и страх, и осторожность. Он рвется вперед, кулак сжимается сам по себе, цель – скрытое под капюшоном лицо. Но Томас, сильный и готовый к этому, удерживает его своей широкой ладонью, упираясь ему в грудь.
– Эй, красавчик, да брось ты, – этот голос притворно-увещевающий. Он поднимает с пола очередную бутылку и протягивает ее Фраю. – Давай-ка лучше глоточек, остынь…
– Не буду я… – Фрай пытается вырваться, оттолкнуть эту душную ладонь, но Томас настойчиво тычет бутылкой ему в грудь.
– Пей, не ссы.
И тут с пола доносится голос того, кто присел на корточки. Хриплый, пропитанный самогоном и ненавистью.
– А может, ты брезгуешь с нами пить? – Он смотрит исподлобья, и его глаза – две узкие, блестящие щелочки – выдают достаточно сильную степень опьянения. – Конечно, брезгует. Мы же не Виктор и даже не Карл. Ты же теперь его подстилка? Да?
Это последняя капля. Мыслей больше нет, есть только белый шум ярости в висках и это отвратительное лицо внизу. Фрай дергается, пытаясь вырваться из захвата Томаса и обрушить всю накопленную злость на этого мудака. Но его тело, отравленное алкоголем и напряжением, движется слишком медленно.
Удар приходит раньше. Короткий, мощный толчок в солнечное сплетение, от кого-то сбоку. Воздух с хрипом вырывается из легких. Острая, пронзительная боль, заставляющая забыть обо всем на свете, сгибает пополам. Сознание на мгновение уплывает в темноту. Вокруг искрящиеся точки. Он не сразу понимает, что произошло, понимает только, что не может дышать, и что пол неумолимо приближается к его лицу.
– А может, нам тоже стоит попробовать этого красавчика? – заявляет тот, что в капюшоне.
Теперь этот голос кажется Фраю очень знакомым, но он не может понять, кто это. Голова кружится.
– Почему бы и нет. – Томас сжимает его лицо. – Ты же нам не откажешь, чувак? Ну-ка, ребята, держите его.
Он машет головой остальным. Второй и третий тут же подскакивают. Хватают его, выворачивая руки за спину.
– Не-е-ет, – кричит Фрай. Он брыкается, но крики застревают в горле. Тело становится ватным, алкоголь лишает сил. Он чувствует, как желудок вот-вот предаст его, но рвота не выходит. Он уже понимает, что все закончится плохо, и где-то глубоко внутри считает, что заслужил это.
– На колени его! – командует Томас, спуская с себя штаны.
Один из держащих, пинает Фрая под колено, от чего тот заваливается на пол, лицом оказываясь прямо перед пахом Томаса. Тот достает свой влажный, набухший от возбуждения член, и тычет им в лицо Фрая, который изо всех оставшихся сил, пытается вырваться из лап громил. Один из них с силой наступает пленнику на лодыжку. От боли Фрай стонет.
– Открой свой красивенький ротик, покажи, что ты такого можешь… – Парень в капюшоне подходит к Фраю и, схватив его за подбородок, сдавливает щеки. – Сделаешь глупость, останешься без зубов, понял?
Пальцы впиваются в щеки Фрая, принося нестерпимую боль. Он открывает рот, в который Томас тут же впихивает свой вонючий от пота и выделений плоти член, пытаясь проникнуть глубже, до самой гортани.
Томас пыхтит и постанывает какое-то время, а потом спускает прямо в рот парню. Фрай закашливается. Выплевывая все на пол, думает, что это конец. Но Томас отходит назад и, отдышавшись, говорит:
– Следующий. – Он подтягивает и застегивает штаны.
Человек в капюшоне, подходит надрачивая свой возбужденный член. Он машет двум другим парням, уже не особо старающимся держать ослабшего Фрая.
– Разверните его, – небрежно бросает он.
Тогда двое сзади, заламывая руки, переворачивают Фрая. Второй, тот, что кажется самым пьяным, стоит уже без штанов и медленно дрочит. Фрай оборачивается и видит, что капюшон слетает с головы неизвестного. Теперь он узнает его. Это штурмовик Тимоти, старый приятель и напарник Касыма.
– Тим, не надо. Пожалуйста, – сквозь слезы, стоя на четвереньках, умоляюще шепчет Фрай.
– Заткнись, шлюшка, – зло рявкает тот в ответ.
Схватив его сзади за штаны, Тим сдергивает их вниз. Смачно сплюнув себе на ладонь, он смазывает промежность парня слюной, а затем медленно вставляет свой член ему в зад. Кто-то гладит его по ягодице.
Дальше парень только терпит, мечтая о том, чтобы это быстрее закончилось. Он уже не понимает, кто и сколько раз его имел, лишь периодически постанывая от боли, ждет конца.
Когда все закончилось, ублюдки собирают пустые пластиковые бутылки, и бросив Фрая валяться посреди коридора, молча уходят. Фрая рвет, и он еще какое-то время лежит на полу весь в своей рвоте и сперме этих мерзких подонков.
В голове крутится только одна мысль:
«Касым… я хотел быть сильным. Я хотел, чтобы ты мной гордился. Но я испугался. И теперь понимаю: ты бы меня ненавидел».
Багровый закат медленно тонет в гранях хрустального города, заливая кварталы густой, тягучей полутенью. Огромное красное светило, подобное раскаленному докрасна углю, медленно проваливается за зубчатый хребет далеких гор, унося с собой последнее дневное тепло. Воздух, знойный и неподвижный, все еще хранит дыхание уходящего лета; даже с приближением ночи температура не опускается ниже пятнадцати градусов, позволяя длинной веренице рабочих в порту продолжать погрузку товарного состава. Их силуэты, угловатые и усталые, копошатся под слепящим светом прожекторов, наполняя вечер мерным движением. Легкий ветерок, едва колышущий полы комбинезонов, доносит сложный коктейль запахов: едкую остроту раскаленного металла, сладковатый аромат влажной земли и тонкую, пряную ноту далеких полей – последний подарок уходящего сезона.
Стальной состав, вытянувшийся вдоль платформы на добрую милю, кажется спящим исполином. Два десятка пассажирских вагонов и столько же грузовых, он уже неделю неторопливо, вагон за вагоном, наполняется припасами для зимовки в старом городе, где холода лютуют с особой, первозданной силой. Звуки этой работы сливаются в монотонную, гипнотизирующую симфонию: металлический скрежет тележек, приглушенные окрики, глухие удары ящиков о деревянные полы вагонов. Эта фоновая музыка подчеркивает не столько суету, сколько неумолимый, напряженный ритм подготовки. Биение сердца посланников, затаивших дыхание перед долгой спячкой.
В самом сердце города, в доке, сравнимом по размерам с городским районом, покоится новенький космический корабль. Его полированные бока, отражающие угасающий закат, похожи на чешую гигантской рыбы, выброшенной на берег из звездной бездны. Наземные работы практически завершены, и скоро этот левиафан дрогнет, оторвется от стапелей и устремится на орбиту, где техники совершат последние, ювелирные приготовления к главному путешествию – прыжку к далекой колыбели человечества, Земле. Воздух вокруг вибрирует от низкого гудения систем и шипения сжатого воздуха, смешиваясь с резкими нотами свежей краски и озона, создавая почти осязаемую ауру ожидания грядущего чуда.
Но за этим масштабным проектом, за всей этой суетой, скрывается другая, куда более темная и важная цель. Сейчас все мысли, все ресурсы подчинены одной задаче: доставить на Марс консульский корабль, нашпигованный тихим, живым ужасом стиллениума. План, от которого перехватывает дыхание: как паразит, внедриться в нервную систему республиканского космоплавания, захватить контроль изнутри, не сделав ни единого выстрела. Мысль об этом пронизывает сознание, как разряд тока, вызывая тошнотворную смесь леденящего страха и пьянящего азарта. Грань между триумфом и катастрофой здесь тоньше волоса.
Именно от этой давящей мысли, едва завершив многочасовое обсуждение авантюрного плана по извлечению Дианы из-под земли, пытается укрыться Тамара. Попрощавшись с Виктором, она проваливается в тихую гавань воспоминаний. Образы, яркие и беззащитные накатывают на нее: его смех, разрывающий тишину, тепло его ладони на ее плече, глупые шутки, которые были понятны только им двоим. Эти тени прошлого преследуют ее беззвучными шагами, становясь и утешением, и мукой. Они безжалостно напоминают: каждый вдох здесь, под багровым небом чужого мира, может оказаться последним. Не для идеи, не для колонии, а для нее лично. Для той, кем она была, когда Виктор был рядом.
Они сидят друг напротив друга, совершенно нагие, со скрещенными ногами. Словно медитируя, они держатся за руки, погруженные в закрытую ото всех ячейку сознания. В воздухе витает легкий, сладковатый аромат, словно из далекого детства, когда все казалось простым и ясным.
Словно в большом мыльном пузыре, окутанном ярким, необыкновенным для человеческого глаза светом, они парят в бесконечном пространстве, принимая форму сгустков возбужденной энергии. У них нет физических тел, но каждое прикосновение друг к другу порождает тысячи разных по яркости эмоций. Мягкий свет их существ, словно преломляясь в хрустале, создает вокруг них множество радуг, которые танцуют в воздухе.
Цвета сгустков немного отличаются между собой, но в местах соприкосновения становятся едиными, будто на палитре художника, смешиваясь во что-то новое. Сгусток Теда приближается, каждый раз пытаясь погрузиться глубже в сгусток Тамары, обволакивая его и снова отпуская. Его энергия пульсирует, как дыхание, и он не желает, чтобы все закончилось быстро. Продлевая блаженство, снова высвобождаясь, он отдаляется, с каждым разом получая все больше удовольствия.
Сгусток Тамары при отдалении покрывается длинными, тонкими лучами света, словно мурашками, вибрирующими от наслаждения. Следующее слияние становится еще приятнее предыдущего, и она с трепетом ожидает его. Ее внутренний мир наполняется сладким трепетом, будто в груди распускается цветок, жаждущий солнечного света.
Будучи человеком, Тамара никогда не испытывала подобных ощущений, занимаясь сексом с мужчинами. В новом облике у них нет физической близости, и для подобного слияния не обязательно находиться в одном месте. Но, возможно, она все еще не полностью освободилась от груза человечности и всегда настаивала на том, чтобы они были рядом. Каждое ее желание пронизано старыми воспоминаниями, и она чувствует, как их тени влияют на ее новое «я».
Тед не против. Для него это не имеет значения, но он понимает, что Тамаре так будет проще сконцентрироваться на слиянии. Его забота о ней, ощущение безопасности наполняют пространство между ними, и он делает шаги, чтобы достичь ее внутреннего мира. Это мотивирует Теда на максимальную концентрацию, ведь от степени ее наслаждения зависит и то, что будет чувствовать он сам.
Он снова направляет свое сознание ближе. Словно протыкая свой сгусток света иглами, он погружается в ее лучи, которые, проникая в него, сливают в единое целое. Теперь сгусток Тамары не отпускает его, стремясь все глубже к самому центру. Тед понимает, что она готова слиться воедино, и обволакивает обмякшую сущность со всех сторон, словно мягким и пушистым покрывалом, смешивая частички своего сознания с частичками партнерши. Теперь они стали единым целым, и общий сгусток, поменяв цвет на совершенно новый, сначала сжался до размеров горошины, а затем, ярчайшей вспышкой разорвавшись светом, расширился до размеров гигантской звезды.
Тамара и Тед открывают глаза, молча продолжая смотреть друг на друга, все так же держась за руки, словно ничего и не происходило. Тамара медленно встает и подходит к прозрачной стене, заменяющей окно в комнате. Она смотрит в даль темной ночи, освещенной лунами, где-то вне ее поля зрения. Протянув руку, она прикасается к стеклу. Холод пробегает по коже, как напоминание о реальности, от которой они сейчас далеки.
«Осторожно, ты можешь обжечься. Ночи теперь холодные», – произносит обессиленный от только что произошедшего Тед, все так же с невозмутимым видом. Его голос звучит тихо, как шепот ветра.
«Это было так… горячо, что кажется, ничто не способно меня остудить сейчас». – Тамара разворачивается к нему и, разведя в стороны руки, всем телом прижимается к холодному стеклу. Теплые воспоминания о слиянии контрастируют с холодом, проникающим в ее сознание.
«Обсудим план побега Виктора?» – предлагает Тед, встав и подойдя к ней.
«Как хочешь», – сухо отвечает Тамара.
Она берет Теда за руку, желая почувствовать физическую близость, но понимает, что в этом нет никакого смысла. Для них прикосновения имеют только символическое значение. Словно лист, уносимый ветром, ее мысли снова возвращаются к тому, кем они были когда-то.
Нет, Тамару все устраивает, даже более того, ей нравится чувствовать то, что она чувствует, и она вряд ли, будь такая возможность, согласилась бы вновь вернуться к кажущемуся теперь невероятно скучным существованию в обычном человеческом теле. Это всего лишь ностальгия.
Он снова здесь. Стоит на лестничной клетке четвертого этажа, в том самом месте, где шум из столовой доносится лишь глухим, отдаленным гулом. Он ждет. Снова ждет Фрая. Но дверь в его коридор остается неподвижной. По настоятельной просьбе самого Фрая, Карл никогда не заходит дальше, не стучит, не делает ничего, что могло бы выдать их связь. Но это ожидание, эта невидимая стена становятся с каждым днем невыносимее. Внутри него, под грудиной, змеиным клубком свернулась тревога, и теперь он уверен, что их близость, тщательно скрываемая, становится все более очевидной для посторонних глаз. Он чувствует это по взглядам, по недоговоренным фразам.
Все говорят, что Фрай заболел. Но Карл нутром чувствует, что за этим кроется нечто большее, чем просто физическая слабость. В голове у него мелькает образ Фрая: неловкая улыбка, смущающая и прекрасная, и его тихий, редкий смех, который в тишине их гаража звучал для Карла чистой, пронзительной музыкой. Неужели он, спрятавшись в своей казарме, решил оборвать все ниточки? Может, те чувства, что горели в его глазах, угасли, и теперь для Карла там ничего не осталось? Эти мысли впиваются в его сознание острыми, ядовитыми шипами, и каждый укол отзывается тупой болью где-то глубоко в груди.
Он уже пропустил ужин. Ждать больше нет смысла. Это становится унизительным и бесплодным. Развернувшись, он тяжело спускается в самый низ, обратно в гараж. Каждый шаг по бетонным ступеням отзывается гулкой тяжестью в душе, будто он тащит на плечах невидимый груз. Возвращаться в общую комнату нет сил. Там по вечерам слишком шумно, слишком навязчиво. Старшие товарищи снова начнут расспрашивать, учить жизни, а их взгляды, полные немой тревоги и упрека, будут говорить яснее слов: он – недочет, пятно, угроза их выверенному, идеальному миру. Нет, сегодня он снова переночует в пикапе. В пустом, прохладном гараже, где его никто не тронет, не спросит, не осудит.
Он забирается в кабину, и дверца с глухим, герметичным щелчком захлопывается за ним, отсекая ненавистный мир. Он откидывает водительское кресло, стараясь устроиться поудобнее, и растягивается на нем, уставившись в потолок, в темноту. И снова, против его воли, перед внутренним взором проплывают образы. Их разговоры до рассвета, смех, украдкой в перерывах между работой, тепло его плеча, когда их руки случайно соприкасались. Как же ему не хватает этого тепла, этой простой, немудреной близости.
Как он ни пытается выгнать эти мысли, переключиться на что-то другое – на завтрашнюю работу, на звук капающей где-то воды – ничего не выходит. Это милое лицо, то улыбающееся ему одному, то печально смотрящее сквозь него, не уходит. Оно преследует его. Карл чувствует, как сердце начинает колотиться в груди с новой, болезненной силой, и его опять накрывает леденящая душу мысль: а что, если они больше никогда не будут вместе? Что, если все уже в прошлом?
Его рука, почти без участия сознания, опускается по животу, скользит под пояс штанов и находит там набухший, горячий член. Большой палец другой руки сам собой подносится к губам, и он с ожесточением, зубами, пытается ухватить уже обгрызенный под корень, болезненный ноготь. В этот момент его накрывает волна безысходности, такая густая и тяжелая, что Карл тонет в ней, не в силах игнорировать.
Зеркало заднего вида ловит его взгляд в полумраке, искажая отражение. Из-за этого все двоится, будто Карл наблюдает со стороны за другим человеком. Глядя в это запыленное стекло, он видит свое собственное отражение. Смутные черты, блеск глаз. Это зеркало становится для него в эту минуту символом всей его уязвимости. Его раскола.
Рука медленно, почти механически скользит по собственному телу, и Карлу кажется, что он исследует знакомую и в то же время абсолютно чужую территорию. Каждое движение сопровождается изнурительной внутренней борьбой. Жгучий стыд смешивается с редкими проблесками нежности к самому себе. Гнетущее чувство вины, с краткими, обманчивыми моментами физического облегчения. Глубоко внутри он отлично знает, что это, лишь жалкое, временное спасение от всепоглощающего одиночества, попытка заполнить ту пустоту, что простирается гораздо глубже, чем любое физическое желание. Он снова смотрит в зеркало и видит там незнакомца. Уродливую, раздвоенную личность, которая одновременно испытывает и сиюминутное наслаждение, и всепоглощающий, тошнотворный стыд.
Когда все заканчивается, и Карл, спустив себе прямо в штаны, замирает, удовлетворения не приходит. Никакого катарсиса, никакого облегчения. Кратковременная вспышка удовольствия мгновенно гаснет, испаряется, словно ее и не было. Вместо нее наступает холодная, липкая пустота, которая тут же заполняет все освободившееся пространство внутри, ту самую дыру, которую он ничем не может заполнить. Чуть успокоив дыхание, он закрывает глаза, и через несколько мгновений, изможденный и опустошенный, проваливается в беспокойный, короткий сон.