По радио наконец объявляют о возвращении экспедиции. Диана, ждавшая этой новости все утро, не может сдержать улыбки. Она вскакивает со стула и подбегает к старому металлическому шкафу, на дверце которого прикручено небольшое зеркальце. Быстро поправляет густые черные волосы, убранные в высокий хвост. Диана высушила их еще утром новым феном, и теперь они блестят, собранные в высокий хвост, как ей кажется, никогда раньше.
Отступает на шаг назад, чтобы оценить весь образ. На ней платье. Она никогда не носила их, чувствуя себя неловко и уязвимо. Платьев у нее попросту не было, как не было и подруг, которые могли бы убедить Диану, что ей идет. Но сейчас захотелось примерить на себя другую жизнь, хрупкую и почти забытую, как артефакт из старых фильмов.
Это платье она тайком заказала тетке Мэри. Специально для подобного случая. Вспомнила, как однажды, когда в столовой на большом экране показывали старый фильм, который она видела уже десятки раз, Виктор сравнил ее с одной актрисой, сказав, что та нравилась ему в детстве. Диана тогда смутилась, но сохранила это в памяти. Та актриса весь фильм блистала в нарядах, о которых здесь нельзя было и мечтать. Диана даже почувствовала тогда укол ревности к той, незнакомой женщине с элегантной осанкой и недосягаемой красотой. И тогда же решилась: у нее тоже будет одно-единственное, прекрасное платье.
Оно, темно-зеленого цвета, в мелкий белый горошек, с воланами на рукавах и подобием кружев на воротнике. Юбка, закрывающая колени, непривычно развевается при ходьбе, придавая ее шагам странную легкость. Ей кажется, что с каждым движением ее фигура становится изящнее, и это новое ощущение наполняет ее тихой, смущенной радостью.
«Какой нелепый контраст», – думает она, ловя свое отражение в зеркале шкафа. Суровая жизнь в бункере и это вдруг возникшее в ней щемящее желание быть красивой. Но тут же ловит в отражении свою улыбку – платье действительно смягчает ее строгие черты.
Она уже собирается выйти в коридор, чтобы встретить Виктора, но рука сама замирает на ручке. Внезапная робость охватывает ее. «А если ему не понравится? Выгляжу ли я смешно? Зачем я это надела?» Ей кажется, что наряд кричит о ее наивности. Нет, пусть сначала его увидит только Виктор. Только он.
Она разворачивается и возвращается к столу. Нужно отвлечься. Заварить чай. Она вскакивает, проверяет чайник, включает его. Достает две кружки, ставит их рядом с тарелкой, накрытой салфеткой. Под ней лежит печенье от тетушки Лизи. Все готово. Теперь можно ждать. Она ловит каждый звук за дверью, ожидая знакомых шагов.
«Скоро. Совсем скоро».
«Тук-тук-тук».
Короткие, чуть нервные стуки в дверь заставляют ее вздрогнуть. Неужели она заперлась? «Глупая!» – мысленно ругает она себя, поднимаясь и направляясь к выходу. Чайник начинает шуметь. Диана тянется к замку, но с удивлением обнаруживает, что дверь не заперта. Она открывает.
На пороге, сжав в руках фуражку, стоит Сергей Иванов. Не Виктор.
– О, Сергей! Заходите! – ее голос звучит неестественно бодро. – Как раз чайник закипел. Пока Виктор не вернулся… Садитесь!
Она суетливо жестикулирует, и сама торопится к столу, чтобы скрыть внезапно нахлынувшее беспокойство.
Сергей медленно переступает порог и закрывает дверь. Его движения тяжелы и торжественны, будто он несет на плечах невидимый груз.
– Диана, я должен тебе кое-что сказать…
Она замечает, как его пальцы сжимают и разжимают фуражку. Он не может поднять на нее взгляд.
– Конечно, конечно, но сначала чай! – перебивает она, стараясь заглушить нарастающую внутри панику. Она лезет в шкаф за третьей кружкой, насыпает заварку, заливает кипятком. Руки слегка дрожат. – У меня тут печенье от тетушки Лизи! Вы только попробуйте!
– Диана, – его голос срывается. Сергей пытается быть твердым, но у него не выходит.
– Если вы к Виктору, то он скоро будет, вы же знаете, экспедиция только вернулась… – Она продолжает тараторить, отчаянно пытаясь оттянуть тот миг, который уже висит в воздухе тяжелой грозовой тучей.
– Диана, – Сергей произносит ее имя снова, и на этот раз его голос становится стальным, не оставляющим места для иллюзий. Он смотрит ей прямо в глаза. – Виктор не вернется. Виктор погиб.
Слова повисают в воздухе, а затем обрушиваются на нее с сокрушительной силой. Кружка выскальзывает из ослабевших пальцев и с оглушительным грохотом разбивается об пол. Горячий чай обжигает ей ноги, но она не чувствует боли. Диана не чувствует ничего, кроме всепоглощающей пустоты, которая разверзается у нее внутри. Колени подкашиваются, и она начинает медленно, словно в тягучем кошмаре, оседать на пол.
Иванов делает два резких шага вперед и успевает подхватить ее безжизненное тело прежде, чем оно коснется земли. Он бережно переносит ее на кровать, а затем выскальзывает в коридор, и его крик, полный тревоги, разносится по этажу:
– Эй! Кто-нибудь! Срочно тащите доктора в комнату начальника!
Сознание возвращается к Диане медленно и нехотя, как сквозь плотную, вязкую пелену. Первое, что она ощущает, – это тупая, ноющая тяжесть во всем теле. Затем холодок в сгибе локтя. Она опускает взгляд и видит тонкую пластиковую трубку, входящую в ее вену. По ней с гипнотической, неумолимой медленностью поднимаются крошечные пузырьки в прозрачной жидкости, словно отсчитывая секунды ее нового, искалеченного существования.
Она пытается приподняться, опираясь на локти, но мир тут же плывет перед глазами, а мышцы отказываются слушаться, мягко и предательски подкашиваясь. Головокружение возвращает ее на жесткую больничную подушку. Она лежит, уставившись в потолок, и пытается заставить мозг работать. Память – сплошное белое пятно, прошитое лишь обрывками снов и теней. Она цепляется за них, продираясь сквозь туман, пока не натыкается на острый, режущий осколок реальности.
Лицо Иванова.
Его пальцы, сжимающие фуражку.
И слова, которые разорвали ее жизнь на «до» и «после».
Виктор погиб.
Из самой глубины ее существа поднимается волна горя, такая чудовищная, что должна разорвать изнутри. Диана ждет, что хлынут слезы, что тело отреагирует спазмом рыданий – единственным возможным ответом на такую боль. Но ничего не происходит. Препарат, холодно вползающий в ее кровь, создает непроницаемый барьер. Эмоции доходят до нее приглушенными, как будто из соседней комнаты. Боль есть, Диана ощущает ее как гигантскую, давящую глыбу где-то внутри, но не может до нее дотронуться, не может выпустить наружу. И это бессилие перед собственным отчаянием оказывается страшнее всего.
Тогда она открывает рот. И из горла вырывается долгий, немой, а потом оглушительный, животный крик, в котором нет слов, а есть только чистая, нефильтрованная агония.
– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!
Дверь почти моментально распахивается, и в палату вбегают доктор Сэмюэль и медсестра Мария. Их шаги кажутся неуместно громкими.
– Диана, дыши, слышишь меня? Глубоко вдохни. – Сэмюэль пытается быть властным, но срывается на высокой ноте, выдавая панику. Диана подмечает, как он хватается за катетер, поправляет его, делает вид, что занят, лишь бы не встречаться с ней взглядом. – Все хорошо, дорогая. Ты должна успокоиться прямо сейчас. Ради ребенка. Любая встряска для тебя опасна.
– Хорошо? – ее собственный голос звучит в ушах хрипло и разбито. В одном этом слове, вся горечь крушения ее мира. Она смотрит на Сэмюэля, широко раскрыв глаза, в которых плещются недоумение и ужас. – Ты сейчас сказал, что все «хорошо», Сэм? Ты слышал, что сказал этот человек? Слышал, что Иванов сказал? Виктор погиб! – ее крик срывается, превращаясь в надрывный шепот. Она из последних сил тянется к Сэмюэлю, впиваясь взглядом, пытаясь найти хоть крупицу лжи, сомнения, надежды. – Скажи, что они ошиблись! Скажи, что это какая-то чудовищная ошибка, что он жив! Ну скажи же мне это, Сэм, я тебя умоляю! Пожалуйста…
Но Сэмюэль молчит. Он отворачивается к медсестре, шепчет ей что-то, и та торопливо выходит. В этом молчании, в том, как он даже не может выдержать ее взгляд, Диана читает страшное, окончательное подтверждение. Его предательское молчание ранит больнее, чем любые слова.
– Сколько я здесь? – вопрос пролетает, как пуля. – Где Иванов? Я требую, чтобы он пришел! Я хочу слышать это из его уст! – Она снова пытается подняться, ее пальцы судорожно впиваются в край матраса. – А Фрай? Он вернулся? Почему его здесь нет? Где этот мальчишка? Он должен быть здесь!
– Диана, ты не можешь вставать! Ложись! – Сэмюэль бросается к ней, хватая ее за плечи. Его прикосновение кажется ей обжигающим и чужим. – Мария, быстрее, где ты наконец!
В дверях появляется медсестра со шприцем. Пока Сэмюэль удерживает Диану, Мария быстрым, отработанным движением вводит иглу в капельницу. Диана борется еще несколько секунд, вырывается, но ее силы тают на глазах. Тело становится тяжелым, ватным, непослушным. Она чувствует, как холодная волна растекается по венам, гася панику, туша боль, уводя ее прочь от невыносимой реальности. Ее взгляд затуманивается, прежде чем она тяжело и безвольно падает на подушку.
Сэмюэль и Мария молча поправляют ее, накрывают одеялом. Диана уже не сопротивляется. Она лежит с открытыми, но почти невидящими глазами, глядя в потолок, который медленно уплывает в темноту.
– Доктор, мы не можем постоянно держать ее на этом, – тихо, почти шепотом говорит Мария. Наверняка думая, что Диана уже их не слышит. – Для плода это… рискованно.
– Мы и не будем. – Она еще видит, как Сэм проводит рукой по лицу. Оно серое от усталости и беспомощности. – Мне нужно поговорить с Сергеем. Решить, что делать дальше.
– Бедная девочка… – качает головой медсестра. – Влюбиться в этого предателя, а теперь остаться одной с ребенком… Малышу не позавидуешь.
– Мария, хватит! – резко обрывает ее Сэмюэль. – Иди-ка в карантин. Прибери там все как следует. Диана уже ничего не видит.
– Доктор… Сэм, а ты думаешь… что… – Она не решается договорить.
– Я пока ничего не думаю, – его голос теперь звучит плоско. – Я просто не знаю.
Как и договорились с Тамарой, Виктор покидает свое укрытие еще до рассвета. Он движется по застывшему городу как тень, сливаясь с глубокими синими сумерками. Но его маршрут непрямой. Он петляет, приближаясь к складам сложными зигзагами. Его глаза выискивают не только врагов, но и едва заметные блестящие глазки датчиков движения, установленных по его же собственному приказу после ночного побега Фрая. Тогда эта мера казалась разумной предосторожностью против непредсказуемых действий очередного спятившего бойца. Теперь она стала ловушкой для него самого.
Он помнит схему их расположения. Прижимаясь к стенам, двигаясь от укрытия к укрытию, он избегает невидимых лучей. Один неверный шаг – и тишину прорежет вой сирены. Виктор чувствует себя сапером на минном поле.
Наконец, он замирает в тени полуразрушенной стены, вглядываясь в освещенные окна здания, где расположился временный штаб. Через дорогу стоит пустой грузовик. Виктора на секунду одолевает любопытство: кто внутри? Но тут же он понимает, даже если там не его враги, они уже получили приказ. Стрелять на поражение.
Его взгляд выхватывает из темноты другое: несколько приземистых, угрожающих форм аэроскутеров. И он видит знакомую деталь – все они сцеплены стальными тросами. Его же приказ. Очередная предосторожность, все после того же инцидента с Фраем. Он распорядился обезопасить и технику. Горькая ирония судьбы: собственные правила теперь стоят на его же пути.
Но есть и плюсы. Во-первых, исполнительность бойцов. А во-вторых, значит, не зря он все это время тащил за собой этот тяжелый болторез.
Его шанс – это крайний аэроскутер. Виктор крадется ближе, используя каждую неровность местности. И видит: в кабине грузовика, запрокинув голову, спит дежурный. Рот открыт, лицо безмятежно. Идеально. Они действительно не ждут его возвращения и, похоже, уверены в надежности его же собственных мер безопасности.
Надежда и страх борются внутри, два древних чудовища, разрывающих душу на части. Одно сулит спасение и будущее, другое шепчет о неминуемой гибели здесь, в снегу. Он выглядывает из-за укрытия – дорога пуста, из кабины грузовика его тоже не видно. Осторожно приподнявшись, Виктор заглядывает в ближайшее окно. Кухня. Пусто.
Словно змей в пустыне, он проскальзывает к штабу, обходит его с северной стороны. Сердце Виктора учащенно бьется, но разум холоден. Он приседает между двумя черными быками. Их корпуса леденяще холодны. Двигатели полностью остыли за ночь. Завести их незаметно будет невозможно.
Виктор снимает с плеча болторез, тяжелый и неудобный, подобранный в промзоне. Он привязал к нему кусок простыни, чтобы нести за спиной. Бесценный инструмент для побега. Лезвия кусачек смыкаются на тросе толщиной с палец. Раздается звонкий щелчок, и трос, который он сам приказал натянуть, расходится пополам.
Но самое сложное, еще впереди. Завести аэроскутер модели «черный бык» здесь – все равно что выстрелить из пушки. Их двигатели ревут, срывая с себя покров тишины. Нужно тащить. Он осторожно валит тяжеленную машину набок, подвязывает к рулю импровизированную веревку из той же простыни, создавая петлю, чтобы впрячься, как в лямку. Первый рывок. Мускулы на спине и руках натягиваются струнами. Сто, может, сто пятьдесят килограммов мертвого веса. Но ярость, отчаяние и воля к жизни дают ему силы, о которых Виктор и не подозревал. Кажется, каждая потеря, каждая боль, пережитая здесь, превратилась в дополнительное мышечное волокно.
Он упирается ногами в снег и тащит. Медленно, невероятно тяжело, но тащит. Скрежет металла по снегу кажется ему невыносимо громким. Он отбуксировывает скутер за угол соседнего дома, за стену, которая скроет его от глаз спящего дежурного. Падает на колени, дыхание вырывается из груди клубами пара.
Теперь можно. Он с трудом забирается в седло. Палец находит кнопку зажигания. Глубокий вдох. Он нажимает.
Оба двигателя синхронно издают низкий, захлебывающийся хрип, который быстро перерастает в нарастающий, яростный рев. Антигравы срабатывают, и тяжелая машина срывается с места, поднимаясь в воздух на полметра. Виктор вцепляется в рукоятки, до отказа выкручивает газ и рвет прочь от складов, от спящего врага, от своего прошлого.
Он несется на восток, туда, где когда-то столкнулся с пыльцой, изменившей его навсегда. К месту, которое стало одновременно его страхом и его единственной надеждой. И по мере того как ветер бьет ему в лицо, а холодный воздух обжигает легкие, он чувствует не только страх, но и странное, запретное ликование. Рутина консула, серая жизнь бюрократа меркнет перед этим безумным полетом в неизвестность. Ему выпал шанс не просто выжить. Ему выпал шанс стать первым. Первым, кто откроет человечеству новый разум. И в этом осознании есть пьянящий, опасный восторг авантюриста, который Виктор в себе давно похоронил.
Мощный «черный бык» плавно сбавляет ход, паря над заснеженной дорогой. Силовые кольца под днищем гудят низко и натужно, будто стараются удержать тяжелую машину в неподвижности. Виктор выруливает ближе к краю дороги и, удержав баланс, отключает питание. Поле стабилизаторов гаснет. Вместе с ним гаснет и вибрация под ногами. В наступившей тишине он слышит, как снег медленно осыпается с невидимых границ воздушной подушки. Последний разряд пробегает по контуру, оставляя в воздухе запах озона.
Прямо в точку.
Он соскальзывает вниз, ботинки утапливаются в рыхлом насте. Здесь, именно на этом месте, он когда-то впервые встретился с пыльцой. Тед тогда остановился якобы «по нужде», но Виктор теперь понимает – это был лишь предлог. Все было подстроено, чтобы оставить его один на один с тем странным растением, похожим и на капусту, и на огромный розовый бутон одновременно.
Виктор поднимает взгляд. Дыхание на миг останавливается: прямо перед ним, в метрах пятнадцати от дороги, стоит летательный аппарат. Он еще не приземлился. Он парит в нескольких сантиметрах над искрящимся снегом, не издавая ни гула, ни вибрации. Его форма – это воплощение аэродинамического совершенства, вытянутая капсула с мягкими, непрерывными кривыми, лишенная каких-либо выступов, крыльев или видимых сопел. Корпус, выполненный из зеркально-гладкой металлокерамики бело-серого оттенка, отражает бледное зимнее солнце и свинцовое небо. По его поверхности тянутся едва заметные синие линии, похожие на узоры инея на стекле; Виктору, как специалисту, знаком принцип подобных систем – это индикаторы состояния, видимые в ином спектре. Аппарат кажется не построенным, а выросшим, отполированным до идеала самой природой враждебного космоса.
Корабль спускается ниже и почти мгновенно вся площадка под ним чернеет, растаявший слой снега превращается в лужи и грязь, а по краям застывает ледяной венец. Влажный пар еще клубится вокруг силовых колец, и Виктор ощущает запах сырости и металла. Силовые узлы тихо вибрируют, словно продолжая удерживать аппарат над поверхностью, хотя тот уже стоит неподвижно.
«Тамара?» – он произносит это нерешительно, сам себе не веря. Кажется, имя теряется в безмолвии заснеженной равнины. Он не двигается с места, его аналитический ум лихорадочно работает, пытаясь классифицировать незнакомую технологию. Пропорции говорят об оптимизации для разреженной атмосферы и низкой орбиты, но полное отсутствие привычных элементов управления сбивает с толку. «Я надеюсь, это ты».
Он не решается двинуться с места. Внутри все напряжено: разум требует осторожности, а тело будто прикипело к снегу.
«Конечно, это я, – почти мгновенно в его сознании, возникает знакомый голос, лишенный человеческих обертонов, чистый сигнал. – Подойди ближе. Я не могу удерживать шлюз открытым долго. Холод смертелен. Поторопись, у нас мало времени».
Голос Тамары. Узнаваемый и абсолютно чуждый.
Виктор находит подходящий спуск и начинает пробивать себе путь через глубокий снег, его сапоги утопают с тяжелым хрустом. Оказавшись рядом, он поражается бесшовной технологии корпуса. Ни заклепок, ни панелей. Лишь идеальная поверхность, в которой отражается его собственное искаженное лицо. Беззвучно, без скрежета или шипения, в стене корпуса возникает и расширяется прямоугольный проем. Внутри – мягкий теплый свет.
«Быстрее, заходи», – командует тот же спокойный внутренний голос.
Виктор не заставляет себя ждать. Он делает шаг внутрь, и шлюз тут же смыкается за его спиной, отсекая ледяной воздух Деметры.
«Закрывай», – успевает выдохнуть он, но все уже сделано.
Внутреннее пространство корабля окончательно убеждает его, что это не технология Республики. Интерьер представляет собой капсулу с обтекаемыми стенами, плавно перетекающими в потолок и пол. Отсутствуют не только провода и коммуникационные панели, но и вообще какие-либо видимые элементы управления. В передней части находится единственное кресло пилота, обращенное к абсолютно гладкой передней стенке. Никакого панорамного окна – только матовая поверхность, которая, как он видит и является дисплеем.
«Как же этим управлять?» – невольно вырывается у Виктора шепот, полный профессионального изумления, смешанного с тревогой.
Конечно, вся архитектура говорит о принципиально ином подходе. Отказе от механического в пользу ментального, прямого взаимодействия разума с машиной.
В этот момент кресло плавно поворачивается. В нем сидит она. Рыжеволосая девушка, лицо которой время, казалось, не тронуло. Кожа без морщин, тело, сохранившее молодую упругость. Но это была не та Тамара. Ее лицо стало маской, лишенной мимики, а в глубине глаз, таких же зеленых, пляшут холодные, чужие искорки. Это идеальная копия, лишенная души.
– Вся техника нового поколения обладает ментальным интерфейсом, – ее голос теперь звучит в реальном пространстве корабля, четко и мерно. – Механические реле и датчики – это архаика.
Тамара поднимается с кресла и делает шаг навстречу. Виктор медленно сближается, его взгляд прикован к ее глазам, пытаясь найти в их глубине хоть что-то знакомое, хоть проблеск той женщины, которую он знал. Он протягивает руку и хватает ее за запястье. Кожа на ощупь теплая, живая, но пальцы, промерзшие снаружи, оставляют на ней красные пятна.
– Ай! – Она резко отдергивает руку и прижимает ее к своей щеке. Жест выглядит неестественно-театральным.
– Прости, я не подумал… Я не хотел сделать тебе больно. – Виктор отступает на шаг, его собственная рука замерла в воздухе. Контраст между видимой молодостью и абсолютной внутренней пустотой перед ним вызывает у него тошнотворный диссонанс.
– Значит, Виктор Малышев нашел ту единственную, что сумела его остепенить? – голос Тамары по-прежнему ровный, в нем нет ни ревности, ни любопытства, лишь констатация.
– Ту единственную я потерял много лет назад, и ее никто не заменит. Это долгая история…
– А у нас сейчас нет на нее времени. Нам пора взлетать, чтобы не вызвать подозрений. Пройди в пассажирский отсек и пристегнись.
Виктор поворачивается и проходит в смежное помещение. Это строгий, аскетичный отсек с пятью рядами кресел. Он опускается в ближайшее к выходу кресло. Ремни безопасности автоматически обвивают его плечи и талию, мягко, но неумолимо фиксируя его. Он не видит нигде капсул криосна.
– Ты готов, Виктор? – голос Тамары доносится откуда-то сверху, из скрытых динамиков.
– Так точно, капитан, – он отвечает машинально, его взгляд блуждает по стерильному пространству.
Корабль взлетает. Сначала едва заметное покачивание, потом плавный подъем. Нет ни вибрации, ни гула. Лишь едва уловимое чувство невесомости, давление, растущее во всем теле. Уши закладывает. Взгляд Виктора падает на соседнее кресло. Там лежит небольшой прозрачный пакет. Внутри поблескивают десяток кубиков нефритового цвета с перламутровым отливом, каждый размером с ноготь на мизинце. Виктор тянется к ним, желая рассмотреть странные артефакты, но в этот момент что-то меняется в гуле систем. Тишину прорезает приглушенный, но нарастающий звук, похожий на отдаленный рокот бури.
Тело напрягается, живот сжимается, горло пересыхает. Ребра ноют под ремнями, в висках стучит. Вкус металла проступает на языке. Синие линии на стенах вспыхивают ярче, словно весь корабль живет и дышит.
И тогда корабль стремительно и беззвучно рвется вперед. Перегрузка с силой вдавливает Виктора в кресло, заставив его судорожно сглотнуть воздух. Заснеженные равнины Деметры за иллюминатором-стеной превращаются в сплошную белую полосу и через мгновение исчезающую в небытии.
Желтый свет аварийных фонарей, вкрапленных в потолок гаража, ложится на капот старого пикапа мертвенными пятнами. В салоне пахнет остывшим металлом, старой кожей и едва уловимым, но навязчивым ароматом едкого одеколона, которым пользуется Фрай. Запах резкий, немного сладкий, с металлическим оттенком. Держится эта гадость на коже дольше, чем хотелось бы.
Мужики рассказывали, что штурмовики такие вещи делают из ферментированной рисовой воды, стабилизированной земляной солью, с добавлением летучих масел, полученных из перегонки культивируемых спор бродячего гриба. Вообще, подобный отвар здесь используют в том числе и от прыщей. Но если добавить вытяжку из различных цветов, то получается достаточно стойкий одеколон.
Карл сидит на соседнем с ним сиденье, полуразвернувшись, его поза кажется расслабленной, но каждый мускул в его теле напряжен и контролируем. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, не отрывается от профиля парня.
Фрай уже третий раз за сегодняшнее утро порывается сорваться с места, его пальцы барабанят по рулевому колесу заранее выключенной машины. Карл наблюдает за этим нервным движением, чувствуя, как в воздухе сгущается непослушание, которое нужно немедленно купировать.
– Фрай, сейчас, думаю, не стоит тебе видеться с ней, – говорит Карл. Он старается звучать ровно и уверенно, чтобы не выдавать раздражения. Это своего рода инструмент, отточенный для точного воздействия на парня.
Он кладет руку на колено Фрая. Ладонь тяжелая, пальцы растопырены. Он не похлопывает, а именно кладет, утверждая свое присутствие, свое право на этот физический контакт. Затем начинает медленно постукивать подушечками пальцев по напряженной мышце, отбивая тихий, навязчивый ритм. Это не успокоение, это тактильный гипноз, напоминание о том, кто здесь теперь главный.
– Она ведь мой напарник… – голос Фрая срывается на фальцет. – Я не могу бросить ее одну.
Карл чувствует, как под его рукой дрогнуло колено. Слабость. Карл ее презирает и одновременно жаждет, потому что только на слабости можно выстроить прочный контроль.
– Ты не бросаешь, милый Фрай. Ты предоставляешь ей пространство, – поправляет он, и его пальцы замирают, впиваясь в ткань брюк. – Пойми, она сейчас не в себе. Думаешь, ее просто так перевели в карантин? – он намеренно понижает голос, превращая его в доверительный шепот. – Она совсем спятила. Бросается на людей, кричит, что мы все ей враги. Она отказывается верить словам дяди Сережи. Считает, что мы все выдумали.
Он внимательно следит за симпатичным личиком Фрая, выискивая малейшую трещину в его податливой воле.
– Но ведь так и есть… – бормочет Фрай, отводя взгляд в сторону запотевшего стекла. – Может, стоит с ней поговорить и рассказать правду о нем? Я уверен, она просто не знает.
Внутри Карла все сжимается в ледяной ком. «Ебучая правда». Глупый, наивный мальчишка. Он ненавидит эту наивность почти так же сильно, как ненавидит Диану за ее стойкость, с которой она всегда держалась в общине. Его пальцы непроизвольно сжимаются, и он чувствует, как Фрай вздрагивает от легкой боли. Хорошо. Физический дискомфорт всегда возвращает внимание.
– Фрай… с каких пор ты стал так переживать за Диану? – Карл произносит это с легкой, ядовитой насмешкой, вкладывая в ее имя всю свою неприязнь.
– Ну… она всегда ко мне хорошо относилась… – пытается оправдаться парень.
– Всегда? Хорошо? Пф-ф. Не смеши. – Карл издает короткий, сухой звук, полный презрения. Его рука снова начинает двигаться, теперь уже поглаживая колено, но это поглаживание похоже на движения хищника, прижимающего лапу к добыче. – Да она же постоянно подтрунивала над тобой. Откровенно издевалась. Или ты думаешь, я не видел? – Он наклоняется ближе, его дыхание касается щеки Фрая. Ему хочется хорошенечко пройтись языком по коже парня, но сейчас это будет не к месту. – Я давно за тобой наблюдаю, поверь. Я видел, как они с Максом, да и остальными, вели себя с тобой. Как они смеялись за твоей спиной.
Он вплетает имя Макса не случайно, это шип, направленный в самое уязвимое место Фрая – его неуверенность, его вечное положение «мальчика на побегушках».
– Но в последнее время, после того… – начинает Фрай, и его голос дрожит.
– После того как связалась с мутным? – Карл резко обрывает его, и теперь раздражение сложно скрывать.
– Она поддержала меня после гибели Касыма, – упрямо шепчет Фрай. – Мне кажется, я все-таки должен ее увидеть.
Карл замечает, как на глазах парня выступают предательские слезы. Идеально. Эмоциональная разрядка, которую он может направить в нужное русло. Он медленно поднимает свободную руку. Тыльной стороной ладони, холодной и сухой, он проводит по щеке Фрая, смахивая первую слезинку. Жест кажется нежным, и Карлу действительно нравится гладить парня. Пусть и ради ритуала успокоения. Но больше всего ему хотелось бы сейчас залезть ему в штаны.
– Я и не говорю, что не должен. Но дай ей еще немного времени. Пусть остынет, придет в себя. – Его пальцы скользят к виску Фрая, задерживаются там. – И главное… как думаешь, ты сможешь, глядя ей в глаза, рассказывать нашу версию событий? Не почувствуешь вину? – Он делает паузу, позволяя яду сомнения просочиться в сознание парня. – Поверь мне, милый Фрай, тебе сейчас самому не стоит нервничать. Ты и так на пределе.
Фрай поворачивает к нему свое заплаканное, по-юношески красивое лицо. Его глаза, огромные и беспомощные, ищут спасения. Карл хмурится, изображая озабоченность, а затем его лицо озаряется мягкой, прощающей улыбкой. Он большими пальцами стирает остатки слез с щек Фрая и наклоняется вперед. Его поцелуй кроткий, почти целомудренный, но рассчитанный до мелочей.
– Да. Наверное, ты прав, – с облегчением выдыхает Фрай, его тело обмякает, снова передавая бремя ответственности в руки Карла.
Фрай снова оглядывается, на этот раз порывисто, ища подтверждения своей безопасности, а затем прижимается к Карлу, обвивая его руками. Он прячет лицо в его шее, как ребенок. Карл позволяет ему это сделать. Его руки обнимают Фрая в ответ, одна ладонь лежит на его спине, спускаясь постепенно ниже, другая на затылке. Карл смотрит куда-то в пространство за спиной парня, поверх капота пикапа, в серую мглу гаража. На его лице нет ни улыбки, ни сочувствия. Только холодная, сосредоточенная пустота стратега, который только что отвоевал еще один клочок чужой территории.
Мягкий щелчок магнитных замков возвещает об окончательной стыковке. Корабль «ГЕРОЙ-25» принимает их в свое холодное, металлическое лоно. Он был для Виктора тюрьмой и спасением, и теперь он вернулся сюда с призраком из прошлого. Виктор проводит ладонью по шероховатой поверхности ближайшей панели, ощущая под пальцами знакомую вибрацию замирающих систем.
Тамара входит в пассажирский отсек шаттла. Ее движения точны и лишены суеты. Ее взгляд падает на тот самый прозрачный пакет, лежащий на кресле. Виктор, не сводя с нее глаз, задает вопрос, который жжет его изнутри с момента взлета.
– А что это за любопытные кубики в пакете?
Тамара берет пакет, и нефритовые кристаллы с перламутровым отливом перекатываются внутри, словно капли жидкого света.
– Это нанопроцессоры из стиллениума, – произносит она так, будто объясняет очевидную истину ребенку. Виктор молчит, и она, уловив его непонимание, добавляет: – Стиллениум – это уникальный минерал, который встречается в недрах этой планеты. В большей мере он сосредоточен в горных породах того района, где расположен старый город.
Виктор мысленно представляет карту Деметры, которую изучал в бункере. Горный хребет, старый город… пазл начинает складываться.
– Именно его добычей там и занимаются те, кого вы называете «мутными», – продолжает Тамара, и ее слова падают в тишину отсека с весом холодного факта. – Этот минерал, в симбиозе с нашей технологией, является основой всего. Машины, компьютеры… Посланники называют его ḫa-ga-maru. На синтак можно перевести как «сущность разума, воплощенная в материи» или просто «умная материя». Стиллениумом его назвали первые колонисты.
Она ненадолго замолкает, наблюдая, как Виктор впитывает информацию. Его ум, обученный анализу и скепсису, лихорадочно работает.
– Процессоры из стиллениума способны заменить большую часть архаичной электроники, – ее голос вновь обретает ту же бесстрастную уверенность. – Но главное… он является проводником сознания. Очень сложно объяснить, а тебе и большинству людей понять… эта планета… – она на мгновение замирает, подбирая единственно верное слово, – …живая. Она чувствует. И она общается с нами. У нее есть сознание, которое теперь является частью нас.
Виктор чувствует, как по спине пробегает холодок. Он понимает, что это не метафора и не философская концепция. Тамара говорит об этом как о технической спецификации.
– Что ты имеешь в виду? – его собственный голос звучит приглушенно. – Хочешь сказать, вы общаетесь с планетой как с живым существом, и она отвечает вам? Своего рода коллективный разум?
– Не совсем в том смысле, как люди привыкли воспринимать общение, – поправляет она. – Но мы, посланники, после воздействия пыльцы, становимся частью ее единого сознания, не теряя индивидуальность. Мы составляем одну большую сеть. Возвращаемся в единый разум.
В голове Виктора всплывают обрывки разговоров с Артуром, отчеты о «мутных», их странное, синхронизированное поведение. Теория телепатии обретает зловещую, конкретную форму.
– А твои… соплеменники в курсе, что это не та планета, которая была целью колонистов? – осторожно спрашивает Виктор, вбрасывая свою самую ценную козырную карту.
Тамара снова замирает. Абсолютно. Кажется, даже ее дыхание, если оно вообще было, прекращается. Ее взгляд, всегда направленный внутрь, теперь фокусируется на нем с пронзительной сосредоточенностью.
– Откуда ты это знаешь? – в ее голосе впервые слышится нечто, отдаленно напоминающее человеческую настороженность.
– Один техник, Артем, кажется, так его зовут. Диспетчер-программист из бункерных. Он анализировал данные с флэшки, на которую я скинул отчет об ошибках системы корабля и информацию с Бортового Регистратора Телеметрического Контроля. Он обнаружил аномалию в данных навигации… – Виктор делает паузу, подчеркивая значимость. – Я просил его никому об этом не сообщать. Пока что.
– Диспетчер, говоришь? – переспрашивает Тамара. Проскальзывает легкое, почти неуловимое сомнение.
– Угу. Он там у них что-то вроде компьютерного гения…
– Ты доверяешь ему? – ее вопрос звучит резко, по-деловому.
– Ну, в своем деле, я думаю, он профи… если ты об этом. А что?
– Пока не знаю… Не думай об этом, – отрезает она, и ее маска бесстрастия возвращается на место. Тамара делает шаг в сторону шлюза. – Идем?
Она приводит в действие механизм разблокировки, и тяжелая дверь шлюза со скрежетом отъезжает в сторону, открывая знакомый Виктору интерьер «ГЕРОЯ-25». Теперь контраст с технологиями посланников становится еще более заметным. Тамара пересекает порог и на мгновение замирает, ее взгляд скользит по стенам, потолку, консолям. Она ведет себя отстраненно, словно осматривает музейный экспонат.
– Уже не думала, что когда-либо поднимусь на борт этого корабля, – констатирует она.
– Постой, нужно быть осторожней, – предупреждает Виктор. – Система гравитации сбоила, когда я покидал корабль. Она может отключиться в любой момент.
– Нам нужен главный компьютер. Срочно провести диагностику, – игнорирует его предостережение Тамара. Она обводит мостик взглядом, находит то, что ищет, и жестом указывает Виктору оставаться на месте. Затем разворачивается и уходит обратно на шаттл. Через несколько минут она возвращается, неся в руках параллелепипед из того же нефритового цвета материала, что и процессоры, но раз в десять больше.
– Что это? – неподдельно изумляется Виктор. Он никогда не видел ничего подобного.
– Это заменит материнскую плату главного компьютера. Он ускорит его работу в сотни раз.
Виктор смотрит то на Тамару, то на таинственный объект в ее руках. Его рациональное мышление отказывается принимать происходящее.
– Ну, допустим, – только и может вымолвить он, чувствуя себя пассажиром на собственном корабле.
Они спешат на мостик. Именно под ним, в технических отсеках, находится мозг корабля. Пока Тамара с неестественной легкостью отодвигает тяжелые панели, открывая доступ к серверным стойкам, Виктор не может сдержать вопрос, который жжет его изнутри.
– Что ты чувствуешь, будучи такой? Ты ощущаешь себя человеком?
– Я ощущаю себя живой, – ее ответ звучит из глубины технического тоннеля.
– А чувства?.. Память?
В ответ доносится лишь звук откручиваемых болтов. Затем она появляется, держа в руках большую плату с процессорами. Она прикладывает к ней стиллениумный блок. И происходит нечто невероятное. Нефритовый материал начинает течь, как жидкость, но с металлическим блеском. Наночастицы проникают в схему, перестраивая ее на молекулярном уровне. Блок буквально вплавляется в материнскую плату, сливаясь с ней в единое целое.
Виктор не верит своим глазам. Он наблюдает за технологией, которая превосходит абсолютно все, что он знал.
И тут все мониторы на мостике, да, кажется, и во всем корабле, вспыхивают ослепительно-белым светом и тут же гаснут. Полная темнота поглощает их.
– Перезагрузка, – из мрака доносится невозмутимый голос Тамары.
Виктор надавливает на веки, пытаясь ускорить привыкание глаз, как учила его бабушка. Но не успевает он закончить, как свет возвращается. Мягкий, ровный. Мониторы один за другим оживают, показывая строки загрузки новых, неизвестных систем.
– Память… – говорит Тамара, и Виктор поворачивается к ней. Она смотрит прямо на него, и в ее глазах, таких же зеленых, но бездонно пустых, он не видит ни капли лжи. – Я помню все, что помнила до своей смерти. Все, что чувствовала раньше, я тоже помню. Но теперь эмоции… они другие. Знаешь, нет сожаления, беспокойства или тревоги. Нет привязанности, обиды или гнева. Нет желаний и азарта. Но есть покой, ощущение комфорта и признательности.
– А как же любовь? – вырывается у Виктора, и он тут же корит себя за эту слабость.
– Хм… – Она издает короткий, лишенный смысла звук и проходит мимо Виктора к главной панели управления.
– Я подумал… тогда почему ты помогаешь мне? – не отступает он, чувствуя, как тает последняя надежда.
– Это, наверное, преданность и сострадание, – отвечает Тамара, и слова эти звучат как заученная формула, лишенная эмоционального наполнения.
Ее пальцы порхают над сенсорными панелями терминалов. Через доли секунды на центральном мониторе возникает полный список неисправностей. Она выделяет несколько критических позиций.
– Сначала тебе нужно починить эти системы, а потом постепенно остальное. – Тамара указывает на выделенные строки. Среди них система искусственной гравитации.
Затем она протягивает ему пакет с нанопроцессорами.
– Я должна возвращаться на планету.
Виктор провожает ее до стыковочного шлюза. Через иллюминатор он наблюдает, как ее шаттл отстыковывается и бесшумно исчезает в черноте космоса. Он думает о том, что снова потерял ее. Но на этот раз окончательно. Тамара не умерла. Но стала чем-то иным. И самым ужасным было то, что в ее словах Виктор не нашел ни капли сожаления. Лишь тот самый леденящий душу покой.
Кажется, что свет в палате, словно в тюремной камере, никогда не меняется. Он льется с потолка холодный и безжизненный, стирая границы между днем и ночью. Время превратилось в густую, вязкую субстанцию, в которой тонут мысли. Диана сидит на краю койки, спина ее напряжена до боли, но она не позволяет себе расслабиться. Расслабление – это смерть. Расслабление – это признать, что они победили.
– Ну привет, Диана.
Голос звучит так близко, что она чувствует его кожей. Он исходит из пустоты прямо перед ней. Она медленно поднимает голову. В глазах стоит пелена от лекарств, от бессонницы, от беспрерывного, тихого ужаса. И сквозь эту пелену она видит его.
– Макс… это ты?
Ее собственный голос хриплый, чуждый. Она вовсе не удивляется. Ее разум давно перестал отличать вымысел от реальности. Реальность сейчас – это стены, которые не отвечают на вопросы. Реальность – это ложь, вливаемая в неё с той же безжалостной настойчивостью, что и бульон. А Макс… Макс – это единственная правда, которая у нее осталась.
– Что ты с собой делаешь, малыш? Я совсем не узнаю свою Диану…
Он подходит ближе. Пусть его шаги не издают звука, но она чувствует, как двигается воздух. Макс садится рядом на койку, и пружина под ним не прогибается. Его рука ложится ей на живот. Рука теплая, живая. Совсем не такая, как должна быть у призрака. Под этой ладонью – твердая, выпуклая тяжесть. Ребенок. Сын Виктора. Единственное, что осталось от него настоящего.
– Они говорят, Виктор погиб, ты слышишь… несчастный случай… взрыв генератора… слышишь?
Сердце Дианы сжимается в ледяной ком. Не от горя. От ярости. Эта ложь, эта дешевая, примитивная ложь, которую они считают достаточной для нее.
– Думаешь, это неправда? – звучит сочувственно, но где-то в глубине глаз Макса Диана улавливает стальной блеск. Блеск, который был у настоящего Макса, когда он готовился к атаке.
– Конечно нет! – голос срывается на крик, который она тут же подавляет, стиснув зубы. Шепот становится хриплым, ядовитым. – Они просто убили его… предательски убили моего Виктора… и именно поэтому они держат меня здесь. Даже Фрая не пускают ко мне, потому что он сразу мне все расскажет. Помнишь малыша Фрая?
– А может, он тоже с ними в сговоре?
– Кто? Фрай? – Диана смотрит на Макса с недоумением, которое быстро сменяется жалостью. Ее Макс никогда не был циничным. – Что ты, мы же знаем его с детства, он хороший пацан. Может быть, он сам где-нибудь заперт, или… тоже лежит где-то в холодной земле…
В голове всплывают обрывки памяти: смех Фрая, его глуповатая улыбка, восторженные глаза, когда дед вручил ему первый комбинезон штурмовика. Детство, которое теперь кажется сказкой, придуманной кем-то другим.
– Ты всегда была сильной девочкой, Диана. Неужели ты позволишь им убить и твоего ребенка?
Она смотрит в сторону, но ее взгляд проходит сквозь Макса, упираясь в голую, выкрашенную серой краской стену. Внутри поднимается волна отчаяния, черного, как космос за стенами бункера. Но оно тут же сменяется холодной, животной яростью. Инстинкт, более древний, чем разум, просыпается где-то в глубине ее существа.
– Я перегрызу им глотки! – она шипит, и пальцы впиваются в край матраса. – Пусть только попробуют сделать это. Пусть только дотронутся до него.
Она резко вскакивает с кровати. Мир плывет перед глазами, пол уходит из-под ног. Диана делает два шага к двери, опираясь на стену, и останавливается, пытаясь отдышаться. Слабость. Проклятая слабость от их лекарств. Она оборачивается, чтобы посмотреть на Макса, и видит лишь пустоту на краю койки. Ее сознание на мгновение проясняется, и Диана понимает. Его здесь нет. Его не было.
Не могло быть.
– Что ты имеешь в виду? – шепчет она, закрывая глаза. Пытается заставить его вернуться. Глубокий, тяжелый вдох обжигает легкие.
Голос Макса звучит уже не снаружи, а внутри ее черепа, четкий и неумолимый.
– Ты должна быть сильной и подумать о ребенке. Ты должна хорошо питаться. За двоих, понимаешь? А еще…
Его слова, как лезвия, разрезают пелену безумия. В них есть чудовищная, неопровержимая логика. Сопротивляться – значит подписать смертный приговор себе и тому, кто внутри нее. Смирение кажется предательством. Предательством памяти Виктора, предательством самой себя.
– …думаю, стоит притвориться, что я им поверила…
Не успевает договорить она. Резкий, металлический щелчок дверного замка раздается у нее за спиной.
Диана оборачивается. Дверь открывается, и в проеме возникает фигура медсестры. В руках у женщины поднос. На нем глубокая тарелка с безвкусно пахнущей кашей, ложка и, что главное, шприц, наполненный прозрачной жидкостью. Успокоительным. Или чем-то еще, что превращает Диану в овощ.
Взгляд Дианы молнией пронзает пространство до койки. Кровать пуста.
– Дианочка, солнышко, нужно покушать, – медсестра говорит сладким, заискивающим тоном, каким общаются с непослушными детьми или сумасшедшими. Ее глаза бдительны, как у сторожевой собаки. Она осторожничает, не торопится подходить. – Надеюсь, мне не придется снова звать мальчиков, чтобы покормить тебя…
Диана застывает. Она чувствует, как каждый мускул в ее теле напряжен до предела, требуя действия, атаки, разрушения. Она видит себя со стороны: изможденная, бледная, с лихорадочным блеском в глазах. И она видит ребенка. Их ребенка. Единственное оружие, которое у нее осталось. Оружие, которое нужно сохранить.
Она делает еще один глубокий вдох. Воздух больше не обжигает. Он холодный, чистый. Этот вдох становится символом ее решения.
Диана медленно, очень медленно разжимает пальцы. Поднимает голову. Ее взгляд теперь не безумен. Он пуст и спокоен, как поверхность озера перед бурей.
– Не придется, – голос обретает неожиданную твердость даже для нее самой. От этого брови медсестры чуть заметно ползут вверх. – Можно я сама.
Диана делает шаг к подносу. Рука не дрожит, когда она берет ложку. Это не капитуляция. Это передышка. Это – первый шаг в новой войне. Войне, которую она будет вести молча, из самого сердца вражеской крепости. Ради него. Ради них обоих.