В потолочных динамиках раздается резкий треск, затем ровный, напряженный голос дежурного диспетчера:
– Внимание всем секциям и начальникам секторов. Из-за повреждения солнечных панелей и обрыва магистрального кабеля энергоснабжение бункера переведено на резервные аккумуляторные блоки. Заряда хватит на два часа при текущем потреблении. Всем ответственным лицам прибыть в центральный холл для координации действий. Повторяю: повреждены панели… и кабель… резерв… два часа…
Голос обрывается, в динамиках остается легкий фон помех.
Полчаса назад уже объявили, что метель, начавшаяся ночью, набрала невероятную силу к утру. Ветер, достигший скорости около тридцати метров в секунду, а порывами и того больше, облепляет мокрым снегом все на своем пути. Забивает вентиляционные каналы, сдирает солнечные панели и рвет кабели, оставляя бункер на резервном генераторе.
Виктор уже в коридоре. Он идет быстрым шагом, чувствуя, как от бетонных стен тянет холодом. Центральный холл тускло освещен аварийными лампами, но лица людей, собравшихся у колонн, можно разглядеть. На полу следы мокрого снега, принесенного с улицы. Воздух влажный, пахнет озоном и пылью от вентиляции.
Николя, судя по всему, не способный организовать работу экстренных служб, мечется между группами. Старик говорит с электриками, потом со штурмовиками, снова возвращается к первым. Он повторяет одни и те же фразы о складах, об учете, о том, что Артура больше нет. В его голосе тревога, в движениях растерянность. Виктор не вмешивается, следит за Сергеем, вошедшим только что с небольшой группой людей в бункер.
– О, Виктор, это ты? Как я рад, что ты пришел. – Старик радостно встречает его, вцепляясь ему в рукав, словно в спасительную соломинку, пытаясь удержаться на плаву в этом хаосе.
– Доброе утро, Николя. – Виктор щурится, прикрывая глаза от света фонарика в руке Николя.
– Ой, извини, мальчик мой. Уже не соображаю, что делаю. Не привык я к такой суматохе. Мое дело – склады, а тут такое… Ох, не вовремя Артур нас покинул.
Свет моргает. На секунду холл уходит в полумрак и сразу возвращается. Напряжение скачет. Виктор делает шаг вперед и берет Николя за локоть.
– Да уж, сердце… – произносит Виктор, и в его собственных ушах это звучит глупо и бессмысленно.
– Ага, сердце. Никогда бы не подумал! Артур ведь всегда был здоров как бык, ну, разве что кашель у него появился в последний месяц. Но чтобы сердце… – Николя отвлекается на секунду, погружаясь в мысли. – Так, о чем это я…
– Я думал, он был болен. Потому и решил уйти, не баллотировавшись снова.
– Нет-нет. Он устал, да, а кто бы не устал? Но уходить на покой он не хотел. Это Сергей его убедил – переживал за старика. И правильно, без отдыха никак.
– Да-да, конечно. – Виктора смущает услышанное. Какая-то мысль свербит в сознании, но он подавляет ее. – Как дела с подстанцией? Все настолько серьезно?
– Да, похоже, оторвало целый массив солнечных панелей. Поврежден главный кабель, соединяющий подстанцию с бункером, а этот старый генератор, – Николя с раздражением машет рукой в сторону источника гула, – видимо, окончательно вышел из строя. Ребята говорят что-то типа: резервный блок работает нестабильно, аккумуляторы не держат, автоматика отключается…
– Вот так дела. Первая метель, и сразу проблемы…
– Виктор! И ты здесь? Молодец, что пришел. Лишние руки не помешают.
Виктор оборачивается на властный, спокойный голос. Сергей, с которого сыплется тающий снег, стоит рядом. Его улыбка кажется Виктору неестественной и неуместной среди всеобщей паники, заставляя на мгновение задуматься, не наслаждается ли тот этим хаосом.
– Сергей, наконец-то! – Николя почти что подпрыгивает от облегчения и поднимает руки к высокому сводчатому потолку холла. – Ладно, парни, сами разбирайтесь. А я пойду в столовую, может, удастся добыть что-нибудь горячее на завтрак, а то гребанные сэндвичи… разве это еда?
– Не переживай, Николя, иди отдохни. Мы тут со всем справимся, – с той же спокойной, обезоруживающей улыбкой отвечает Сергей.
В этот момент с громким щелчком и нарастающим гулом включается резервное освещение, и бункер наполняется мягким желтоватым светом.
– Отлично, очень вовремя, – бормочет старик и поспешно удаляется в сторону лестницы.
Виктор остается с Ивановым один на один. Он чувствует на себе его оценивающий взгляд.
– Я могу помочь? Не думаю, что смогу просто сидеть в своей комнате без дела, пока все это происходит.
– Конечно, Виктор. Как я и сказал, лишние руки в таком деле не помешают. Нам критически важно восстановить энергоснабжение. Слышишь, как орет генератор? – Сергей прислушивается к прерывистому реву машины, которую они зовут генератором. Виктор машинально отмечает, что на самом деле это инверторно‑аккумуляторный комплекс, работающий в аварийном режиме. Термин «генератор» прижился в обиходе общины, но к реальной конструкции он не имеет отношения. Ведь здесь нет ни топлива, ни двигателя, только батарейные блоки, инвертор и система охлаждения, которая сейчас явно не справляется. – Он уже на последнем издыхании. Но добраться до подстанции будет нелегко – ветер штормовой, почти ураганный. Нужна предельная осторожность.
– Я готов. Что нужно делать?
– Я собирался сам пойти с ребятами, но теперь, – Сергей делает многозначительную паузу, кивая в сторону удаляющегося Николя, – наш временный руководитель решил самоустраниться. Придется остаться здесь, так сказать, в штабе управления.
– Ничего, я справлюсь. С кем мне идти?
– Вот, наши ребята. – Сергей кивает в сторону трех крепких парней в темной униформе, сидящих на ящиках с оборудованием у несущей колонны. Виктор проводит по ним быстрым оценивающим взглядом. – Это Патрик, он бригадир, Макс и Фредди – электрики. Виктор, пойдешь с ними. Они знают задачу.
Виктор подходит ближе к группе. Он молча по очереди обменивается с каждым коротким, крепким рукопожатием, чувствуя на своей ладони грубые мозоли Макса и холод металла от перчаток Патрика. Он натягивает на лицо колючую балаклаву, поправляет защитные очки. Берет из рук Макса запасную лопату и небольшую кирку, проверяя вес и баланс. Возможно, потребуется расчищать путь к подстанции. Без лишних слов, застегивает пояс с другими инструментами, кивком подтвердив готовность, он вместе с ребятами движется к массивному гермошлюзу, за которым воет и бушует непогода.
Тяжелая стальная дверь – гермошлюз бункера, едва приоткрытая, вырывается из рук дежурного с неожиданной силой. Она с оглушительным лязгом бьется о бетонную стену, заставляя Виктора инстинктивно отпрянуть. Вместе с другими ему приходится всей массой тела навалиться на нее, чтобы задвинуть на место, и он чувствует, как напрягается каждая мышца его спины и плеч в этой короткой, яростной борьбе с ветром.
Метель свирепствует с невообразимой силой. Белая пелена слепит его, но Виктор понимает, что дальше пяти метров ничего не разглядеть. Снег, гонимый шквальным ветром, мгновенно налипает на стекла защитных очков сплошной коркой. Он снимает одну перчатку зубами, чувствуя, как холод моментально обжигает кожу, чтобы протереть стекло, но уже через несколько шагов все повторяется. Он осознает, что большую часть пути придется идти почти вслепую, постоянно протирая очки.
Возле входа сугробов почти нет. Ветер выдувает снег, образуя причудливые надувы и барханы, но тропинка, ведущая вверх к подстанции, за ночь полностью исчезла под глубокими сугробами. Виктор смотрит на крутой подъем и осознает, что подняться будет настоящим испытанием.
Патрик, не тратя слов, достает из рюкзака маток веревки. Коротким, отточенным движением он обвязывает ее вокруг талии, жестом предлагая остальным сделать то же. Виктор, последним пристегивая карабин, чувствует холодный металл и тяжесть общей ответственности. Так, связанные одной веревкой, они трогаются в путь, выстраиваясь в цепь.
Идти по колено в плотном, мокром снегу невероятно тяжело. Виктор чувствует, как уже через несколько десятков метров мышцы бедер и поясницы начинают ныть от непривычной нагрузки, а дыхание срывается на хрип от ледяного воздуха.
В отличие от остальных, которые перекрикиваются сквозь ветер короткими, отрывистыми фразами, Виктор идет молча, целиком сосредоточившись на том, чтобы не сбиться с ритма и не упасть. Его обзор сужается до спины впереди идущего Макса, до веревки, натягивающейся на его поясе, и до необходимости поднимать и переставлять тяжелые, налитые свинцом ноги.
Для него зимняя буря – явление из учебников и отчетов. Он видел снег убранным, аккуратным, лежащим ровным покровом на земле. Местные, кажется, воспринимают эту ярость как досадную, но привычную часть жизни, но для Виктора метель ощущается враждебной, слепой силой, решившей стереть их с лица этой планеты. Они уже сталкивались с нейтронными вспышками, с пыльцой, калечащей разум, с ожившими мертвецами, а теперь сама погода ополчилась против них, выжимая из поселенцев последние силы.
Мысли путаются, сливаясь с воем ветра. Виктор понимает, что природа не злонамеренна. Это, хоть и совершенный, но бездушный механизм. Но он ловит себя на том, что ищет виноватого – слабость конструкции, ошибку в расчетах, чью-то халатность. Это глупая, чисто человеческая потребность – найти причину, чтобы ее устранить и верить, что это защитит от будущих бед. Но иногда беды просто случаются. И важнее не «почему», а «что теперь делать». Как выжить.
Погруженный в эти размышления, Виктор не замечает скрытый под снегом выступ. Нога подворачивается, он оступается и падает лицом вперед в снег. Цепочка резко дергается и останавливается. Он пытается подняться. Но нога глубоко застревает в сугробе, а тяжелый рюкзак на спине перевешивает и снова опрокидывает его, только теперь на спину. Мокрый, ледяной снег забивает очки с внутренней стороны и попадает в рот, ослепляя и заставляя давиться. Виктор ощущает панический спазм в груди, но почти сразу слышит рядом топот и чувствует, как чьи-то сильные руки хватают его за куртку, вытаскивая и ставя на ноги.
– Все в порядке, консул? Ты живой? – чей-то голос прорывается сквозь шум ветра спереди.
– Да, все нормально. – Он откашливается, говорит сипло. – Дайте пару секунд отдышаться. – Виктор судорожно отряхивает перчатки от налипшего снега, снимает очки и пытается протереть их изнутри подкладкой куртки.
– Может, привал сделаем? – Патрик уже подбирается ближе, и остальные двое останавливаются рядом, образуя живую стену против ветра.
– Нет-нет, не стоит. – Виктор резко мотает головой, пытаясь оценить их прогресс. Он приподнимает очки и с трудом узнает очертания скалы, которую они видели от входа. – Наверху отдохнем. Осталось немного. – Он говорит это, прекрасно понимая, что прошли едва ли половину пути.
– Как знаешь, – коротко бросает Патрик. – Тогда вперед.
Виктор снова надевает очки. Они тут же запотевают изнутри и покрываются снегом снаружи, практически не помогая, но хотя бы защищают лицо от режущих ледяных игл. Теперь Виктор не позволяет себе отвлекаться. Он целиком сосредотачивается на дороге, высматривая следы впереди идущих и точно ступая в них. Чтобы не сбиться, он начинает считать шаги, как делал это в юности, преодолевая длинные, скучные коридоры орбитальной станции, в ожидании последнего перелета на Марс. Счет помогает двигаться вперед, создавая ощущение контроля.
С обратной стороны горы снега почти нет. Ветер сдирает его и сметает вниз, в зияющую, бурлящую снежную бездну, дна которой не видно. Виктор, движимый внезапным импульсом, оборачивается и заглядывает вниз. Земля уходит из-под ног в прямом смысле. Его охватывает приступ головокружения, знакомый, животный ужас высоты сжимает горло ледяной рукой. По спине тут же стекает холодный пот. Он чувствует, как подкашиваются ноги, и резко панически, отворачивается, упираясь взглядом в спину Макса. Заставляя себя дышать глубже, Виктор глотает этот ком страха. Не сейчас. Слабости тут не может быть места.
Когда они наконец выходят на широкую обледеневшую площадку, природа готовит им новый вызов. Мощный шквальный порыв, несущий мириады ледяных осколков, бьет сбоку с такой силой, что Виктора сбивает с ног. Он падает, поскальзываясь на льду, и инстинктивно вцепляется в ледоруб, вонзенный рядом. Ветер воет, пытаясь сорвать Виктора и утащить в сторону обрыва, как хищник, терзающий добычу. В тот же миг один из парней впереди, Фредди, поскальзывается на обледенелом уступе и падает, дергая за собой веревку и увлекая остальных в общую кувыркающуюся массу. Их движения сливаются в хаос падений, скольжения и бессильных попыток зацепиться за гладкий лед.
Патрик действует молниеносно. Виктор наблюдает, как тот срывает с пояса ледоруб и изо всех сил вгоняет его в ледяную корку перед собой. Острие с пронзительным скрежетом отскакивает от камня, высекая сноп ледяных искр, которые тут же гасит снежная крупа. Он бьет снова и снова, его лицо искажено гримасой ярости и концентрации, руки дрожат от напряжения.
«Тхи-кц-хц-х-х-тыц-ц».
Виктор слышит только этот металлический скрежет, будто бы весь остальной мир тонет в снежной тишине.
Он чувствует, как его сердце колотится где-то в горле, пульсируя в висках тяжелыми, частыми ударами. Гул крови в ушах заглушает все остальное.
Команда чудом удерживается на краю. Все повторяют действие Патрика, судорожно доставая ледорубы и вбивая их в скользкую поверхность. До обрыва считанные метры. Пропасть дышит в спину ледяным холодом. Патрик, словно собрав последние силы, истошно кричит и снова замахивается. Он явно целится в едва заметный выступ камня. Мышцы Виктора горят, дыхание рвется на хрип. Он, как и остальные, пытается уцепиться ледорубом за скалу.
Снова скрежет, снова искры, и снова промах. Все четверо сражаются, каждый удар – это брошенный вызов смерти. Виктор, почти сдавшись, наблюдает, как Патрик, стиснув зубы, прижимает острие к земле, вдавливает его всем весом, ищет малейшую зацепку.
И вдруг – удача! Острие находит щель в камне и застревает в ней. Веревка натягивается, становясь спасительной нитью, удерживающей их всех. По лицам пробегает тень облегчения, но оно мимолетно. Расслабляться рано.
– Всем лежать! Цепляйтесь и подтягивайтесь ко мне! – орет Патрик, его голос срывается и тонет в реве стихии. Остальные понимающе кивают, прижимаясь к ледяной поверхности. – Слышите?!
– Да, слышим! – доносится чей-то сдавленный крик, немедленно уносимый ветром.
Звук ударов о ледяную корку – тяжелых, ритмичных – становится саундтрэком их борьбы за жизнь.
Патрик лежит плашмя на льду, его пальцы мертвой хваткой вцепились в рукоять ледоруба, единственную точку опоры, удерживающую всю команду на краю гибели. Виктор чувствует, как холод проникает через одежду, сковывая движения, но знает, что сдаться – значит убить всех.
– Не в этот раз, – срывается с его губ шепот, едва слышный даже ему самому. – Слышишь, не в этот раз...
Время течет медленно, как расплавленная смола. Минуты кажутся вечностью. Но понемногу, сантиметр за сантиметром, они начинают подтягиваться к Патрику, ползя по обледенелой поверхности, цепляясь руками и инструментом за каждую неровность. Ветер бьет по ним, пытаясь сорвать, но они ползут, преодолевая страх и усталость, движимые инстинктом выживания.
На вершине, где ветер неумолимо хлещет их по лицам ледяными плетьми, воздух становится густым и обжигающе холодным. Они прижимаются как можно ниже к земле, почти ползут, и эти движения даются с невероятным трудом. Воздух обжигает легкие, отдаваясь колющей болью в груди. Ледорубы врезаются в промерзшую землю с глухим стуком, и каждый удар, каждое зацепившееся острие ощущается как маленькая победа, отвоеванная у слепой ярости стихии.
Они наконец добираются до низкого, едва заметного входа в подстанцию. Сил почти не осталось, ноги подкашиваются, но в сознании каждого живет одно – внутри их ждет долгожданное укрытие. Подстанция представляет собой убежище, вырубленное прямо в скале, такое же надежное и незыблемое, как сама гора. Небольшой тамбур два на три метра встречает их гробовым холодом, но здесь нет ветра. Тишина кажется неестественной, оглушающей после постоянного рева. Стены, когда-то заставленные ящиками с инструментами и запчастями, теперь пусты, если не считать хаотично накрученных на кронштейны покореженных кабелей. Никто не обращает на это внимания. Сейчас главное – это возможность выпрямиться и отдышаться.
За тамбуром следует аппаратная. Слабый мигающий свет десятка лампочек на панелях управления едва разгоняет мрак, создавая призрачное ощущение жизни. Виктору эти огоньки напоминают старые космические челноки, контрольные панели, которые он знает как свои пять пальцев. Они мигают, словно далекие, недостижимые звезды в этом ледяном аду. Каждый из этих огоньков – это крошечный символ надежды, слабая, но упрямая уверенность, что они все-таки выбрались.
Самое большое помещение – машинный зал. Там стоят трансформаторы и преобразователи. Мощное, низкое гудение заполняет пространство, исходя откуда-то из глубин массивных железных корпусов. Звук напоминает гигантских насекомых, запертых в металлической клетке. Их не видно, но они есть, и этот ровный, мощный гул вселяет странную уверенность, что здесь, под толщей скалы, они в безопасности. Нет ветра, нет обрыва, только всепроникающий холод и монотонный хор механизмов.
– Мы сделали это, – тихо выдыхает Виктор, его голос тонет в гуле оборудования. Он осматривается, его тело все еще мелко дрожит от перенапряжения и холода, но внутри разливается облегчение.
На мгновение им всем кажется, что самое страшное позади.
Патрик, немного отдышавшись, скрывается в аппаратной. Остальные сбрасывают рюкзаки на каменный пол с глухим стуком. Они молча усаживаются на ящики, с одинаковой жадностью достают пайки и термосы. Смешанные запахи рыбных консервов, дымного мяса и сладкого чая наполняют холодное помещение, создавая призрачное, но такое необходимое сейчас ощущение комфорта и человеческого уюта. Постепенно тишину нарушают голоса – сначала сдержанные, затем все более оживленные. Они обсуждают последние метры подъема, смеются над собственными падениями, перекидываются шутками, пытаясь сжечь остатки адреналина и забыть о том, что несколько минут назад висели над пропастью. Виктор чувствует, как и его напряженные плечи постепенно расслабляются, а сердце начинает биться в более спокойном ритме.
Через некоторое время возвращается Патрик. Его лицо сосредоточено.
– Оборудование в порядке, но нет подачи с панелей на подстанцию. И энергия не уходит в бункер, почему-то. – Он старается говорить ровным голосом, но Виктор улавливает в нем легкую, едва слышную ниточку тревоги. Бригадир старается держать лицо, напряжение выдают только его сжатые кулаки. – Скорее всего, поврежден магистральный кабель. Обрыв наверху, на ферме.
Виктор, как и остальные, кивает, хотя в электрике разбирается плохо. Главное, он понимает суть – снова на улицу. Лезть на эту проклятую ферму с панелями, которую рвет на части ураган.
Ничего не поделаешь. Нужно выходить. Патрик, хмурясь, выполняет какие-то манипуляции на терминале. Аппаратная погружается в тишину – гудение трансформаторов затихает, остается лишь тихий щелчок реле. В зале гаснет свет, и лишь одна тусклая аварийная лампа бросает на стены слабые, дрожащие тени. Они допивают уже остывший чай и начинают собираться.
– Всем выходить смысла нет. Мы с Фредом. – Фред молча поднимается, его готовность читается в каждом движении. – Выйдем, сделаем визуальный осмотр. Консул, вы с Максом пока подождите здесь.
– Виктор, – тихо, но очень четко поправляет он, глядя Патрику прямо в глаза.
Тот на мгновение замирает.
– Что, простите?
– Я говорю, называйте меня Виктор. – Он обводит взглядом всех присутствующих, чтобы не осталось сомнений. – Эти условности ни к чему. Особенно здесь и сейчас.
Патрик на секунду хмурится, словно внутренне перебирая устав и правила, но затем его лицо расслабляется, и он коротко кивает.
– Договорились, Виктор. Фред, ты готов?
– Готов, шеф. Давай не будем затягивать, – бодро отзывается Фред, уже натягивая балаклаву.
Вооружившись ледорубами, оба выходят наружу, будто растворяясь в снежной стене. Виктор изо всех сил притягивает тяжелую дверь, чувствуя, как сталь выскальзывает из замерзших пальцев, и наконец захлопывает ее. Он прислоняется спиной к холодному металлу, будто отгораживая себя от внешнего мира, и чувствует, как ледяной холод немедленно начинает просачиваться сквозь одежду, заставляя его зябко ежиться. Каждый вдох кажется короче предыдущего.
– Не переживайте, конс… Виктор. Они быстро осмотрятся. Сейчас вернутся, наметим фронт работы и скоро свалим отсюда, – слышит он голос Макса. Виктор поворачивает голову и видит, как парень потирает друг о друга замерзшие ладони, пытаясь вернуть в них чувствительность.
– Я не переживаю, Макс. Чувствую себя бесполезным в этом деле. Но и сидеть на месте не хочется. Надеюсь, там ничего сложного, – его собственный голос звучит глухо, словно поглощенный гулким холодом помещения.
– Скорей всего нет. Когда мы торопились к подстанции, я заметил, что одной фермы с солнечными панелями нет. – Макс отводит взгляд, и Виктор улавливает мгновенную тень смущения на его лице. – Ее вырвало с корнями. Скорей всего, падая, она зацепила кабели. Возможно, нужно просто переключить.
– Надеюсь, что просто… – Из груди вырывается короткий, нервный смешок. – Я в этом профан, поверь.
Макс молча греет ладони дыханием. Пару раз бросает на Виктора быстрый взгляд, словно что-то взвешивает.
– А знаешь… я заметил, как на тебя сегодня смотрели другие… ну, когда мы собирались сюда, – говорит он, чуть понизив голос. – Будто не хотели, чтобы ты шел.
Виктор хмурится.
– Что ты имеешь в виду?
– Да так… – Макс отводит глаза. – Некоторые говорят… – начинает Макс, но тут же замолкает, снова кусая губу.
Восприятие Виктора обострено холодом и усталостью. Он чувствует, как в тишине нарастает нечто важное.
– Что же говорят? – настаивает Виктор. Он полностью разворачивается к парню, чувствуя, как мышцы спины напрягаются.
– Да не… глупости. Обычные слухи и сплетни. – Макс замолкает, и Виктор ясно видит борьбу на его лице – сказать или промолчать.
– Давай же, парень, сказал «А», говори и «Б». – Взгляд Виктора не терпит возражений. Он чувствует, как по спине пробегают мурашки, теперь естественно не от холода.
– Как и сказал, это просто сплетни. – Макс закусил губу, словно взвешивая каждое слово. Наконец, он не выдерживает и выдыхает: – Некоторые в общине говорят, что тебя поглотила пыльца… и ты теперь один из мутных. Мол, теперь ты за них и будешь делать все, чтобы навредить нам.
Виктор ощущает, будто его ударили в солнечное сплетение. Воздух перехватывает. Он смотрит на Макса, не в силах сразу найти слова, чувствуя, как волна жгучей несправедливости поднимается из глубины. Тревога сжимает его грудь тяжелым, холодным комом.
– Но сам я не верю в это, – спешно добавляет парень, и в его голосе слышится искренняя попытка сгладить ситуацию. – Думаю, это все бредни.
– Серьезно, именно так и говорят? Кто вообще… – голос Виктора срывается. Он чувствует, как почва уходит из-под ног. Вой ветра за дверью внезапно кажется ему оглушительно громким, вторит гулу в его собственной голове.
– Знаю, звучит глупо, но доктор сказал…
– Так это Сэм так сказал? Доктор Сэм? – вопрос вырывается резко, остро. Виктор чувствует, как холод внутри сменяется внезапным жаром гнева.
– Да, он рассказал жене… Миранда, ну ты ее знаешь… а та разболтала подругам, ну и…
– Вот черт, теперь понятно, почему все косятся на меня. – Виктор проводит рукой по лицу, чувствуя внезапную глубинную усталость.
– Я знаю, что это неправда, Миранда что-то не так поняла или…
– Сэм сам брал у меня анализы, все проверял, сказал, что все в норме и даже лучше. Я не понимаю, как он может такое говорить, – в голосе Виктора звучит неподдельная растерянность. Он чувствует, как на лбу появляется морщина. – Мне он показался адекватным.
– Я же говорю, это все Миранда, его жена. Она та еще сплетница.
– Я поговорю с ним… Но поверь, у меня нет никаких злых умыслов против общины, я вообще…
Виктор не успевает договорить. Дверь с силой распахивается, и в нее влетают двое электриков, а вместе с ними и ослепляющий вихрь снега и ледяной ветер. Воздух в помещении мгновенно становится морозным. Виктор инстинктивно отступает, чувствуя, как на пол падают комья снега, словно материализовавшиеся чувства напряженности и тревоги, принесенные с собой.
Два заснеженных человека, отбросив ледорубы, снимают очки и начинают топать ногами, отряхиваясь.
– Ну что там? Удалось что-то выяснить? – Макс достает термос и торопливо начинает разливать чай по кружкам. – Вот, держите, надо согреться.
– Да, все не так уж и плохо, как могло показаться. – Патрик, снимая обледеневшие очки, быстро обтирает лицо. – Одна из ферм с панелями сорвалась со скалы…
– Ага, я видел, когда шел сюда, – кидает Макс.
– Это была крайняя ферма, она повалилась за угол и задела основной подающий кабель. Выдернула из щитка и оторвала клеммы, – голос бригадира становится более уверенным, деловым. Он берет кружку и прижимает ее к груди, как будто ища в ней источник тепла и спокойствия. – Нужно нарастить где-то метр и заменить клеммы. – Он смачно отпивает чаю, обнимая ладонями горячую кружку. Виктор видит, как несколько капель стекают по его замерзшей бороде, растапливая сосульки. – Упавшую ферму мы попытались отодвинуть, но ее подхватило ветром, и она теперь валяется где-нибудь на дне этой бездны. Весной, думаю, откапаем.
– А как быть с панелями? Надо лезть наверх? – спрашивает Виктор, с тревогой думая о новом восхождении.
– Сдурел? Хочешь вслед за фермой? Там и без метели опасно… Накопленной на подстанции энергии хватит где-то на пару дней. А к тому времени надеюсь, погода наладится. Будем экономить. – Патрик улыбается, снова отпивая из кружки и глядя на Виктора. – Зря тебя притащили сюда.
– Ничего, зато прогулялся, – с вымученной ухмылкой отвечает Виктор, но внутри продолжает обсасывать слова Макса, чувствуя, как они отравляют все вокруг.
– Макс, бери инструмент, пойдем быстренько все исправим.
Патрик ставит пустую кружку на полку и начинает рыться в ящиках, выискивая подходящий кабель. Фред хватает нужные клеммы. Макс лезет в рюкзак. Виктор наблюдает за их слаженными движениями, чувствуя себя лишним, но при этом не желая оставаться в стороне. Когда они, обвязавшись тросом, снова готовятся к выходу, он делает шаг вперед.
– Я пойду с вами. На всякий случай.
Патрик лишь коротко кидает на него оценивающий взгляд и кивает.
– Давай, привязывайся.
Работа и правда оказывается несложной. Виктор стоит на страже, чувствуя, как ветер пытается сорвать его с уступа, и наблюдает, как парни оперативно наращивают кабель и подсоединяют его с помощью клемм. Их действия выверены, каждый знает свое дело. Минут через двадцать все готово.
Они возвращаются на подстанцию, и Патрик запускает систему. Виктор видит, как на панели загораются зеленые индикаторы. Питание подано в бункер.
Еще немного отдохнув и допив последний чай, они спешно собираются уходить. Спуск занимает около полутора часов, но кажется вечностью. Ветер дует в спину, видимость немного лучше, но холод проникает уже глубоко внутрь, и его не могут прогнать никакие движения.
И все это время Виктор обдумывает слова Макса. Тревога и недоумение накатывают с новой силой. А вдруг доктор Сэм чего-то недоговаривает? Может, в его крови действительно обнаружили что-то необычное? Может, именно поэтому он настоял на дополнительном обследовании, не решаясь делать поспешные выводы? С каждым шагом вниз мысли запутываются все сильнее. Холод вокруг кажется уже не внешним, а внутренним, леденящим душу. Мысль о том, что врач, вызвавшийся помочь, мог поделиться полуправдой с женой, а та – разнести искаженную информацию по всему бункеру, кажется ему теперь не просто сплетней, а зловещей паутиной, в которой он запутался.
Диана сидит на краю кровати, сложив руки на коленях, и смотрит на Виктора. Он держит чашку обеими ладонями, и она видит, как мелкая дрожь в его пальцах передается поверхности чая, образуя рябь на темной жидкости. Его взгляд не фокусируется на ней, он смотрит сквозь, проваливается куда-то вглубь себя, в то место, куда она не имеет доступа. Она чувствует, что он здесь телом, но мыслями где-то далеко. И это страшнее любого его молчания.
– Ты сейчас словно не со мной.
Ее слова повисают в тишине комнаты. Хочется закричать. Но Диана понимает, что это гормоны. Она чувствует, как желание сжимает горло, но не позволяет голосу дрогнуть. Она знает, что он услышал каждое слово, но молчит, как будто от этого самого молчания зависит что-то важное.
Наконец, Виктор медленно поднимает голову, и в его глазах она видит не просто усталость, а глубокую, выматывающую опустошенность.
– А? Что? – его ответ запаздывает, звучит механически, и она понимает, что он не столько не расслышал, сколько искал, что сказать.
– Расскажи мне, что случилось там, наверху? Ты что-то скрываешь от меня? – Она не отводит глаз, стараясь поймать его взгляд, устремленный в стену, пол, потолок – куда угодно, только не на нее. Хочет вернуть Виктора к себе. К этому моменту. К правде.
Он издает короткий, безжизненный звук, похожий на попытку смеха.
– Ну что ты, малышка, все хорошо. Я просто не привык к такому холоду. Нужно время, чтобы прийти в себя.
Он отставляет чашку, и движение его руки резкое, нервное. Он обнимает Диану, и его объятие слишком плотное, слишком нуждающееся. Прижимая ее к себе, Виктор делает неуклюжую попытку спрятаться в объятиях. Диана отвечает. Когда ее щека касается его кожи, и она чувствует неестественный, сухой жар.
Она отстраняется, прикладывает ладонь к его лбу. Кожа обжигает.
– Ты что делаешь? – Виктор говорит резко, почти испуганно.
– Мне кажется, что у тебя жар. Ты же весь горячий.
– Ну что ты, я себя хорошо чувствую. Говорю же, перемерз. А вот ты перегреваешь меня всеми этими одеялами и чаями. Мне скоро в аквариум придется прыгнуть. – Он улыбается, целует ее в лоб, и его губы обжигают ее кожу. Она не до конца понимает эту его шутку.
– Уверена, лучше перестраховаться.
Диана берет кружку с горячим еще чаем и протягивает назад Виктору.
– Да я уже сам, как ходячий аквариум. Кажется, во мне никогда не было столько жидкости.
Она надувает щеки, играя в обиду, пытаясь вернуть его в реальность их обычных, легких разговоров.
– Аквариум, аквариум… Не знаю, что это такое… Опять твои умные словечки.
– Да нет же, это обычное слово. Это такая стеклянная штука, наполняемая водой, в нее опускают маленьких рыбок и держат дома для красоты.
– Серьезно? Никогда бы не подумала. У нас, как ты знаешь, здесь нет рыбок, но я про них слышала и даже читала в книгах. А потом, когда рыбки вырастают, их ловят и едят?
Виктор смеется, и на мгновение она радуется этому смеху, такому настоящему.
– Нет, это декоративные рыбки, они только для красоты. Как домашние животные. На них просто любуются.
– Любопытно. Я думала, рыбу только ели. – Диана тоже смеется и старается не показывать тревогу. – Представь, если бы мы держали в аквариуме, например… клешнерога. Он бы по утрам будил нас, требуя еды!
– О да, такое чудище я боялся бы каждый раз, когда приходил домой. Как вспомню его морду – сразу темнеет в глазах.
– Но зато вкусно и сытно… Если уж идти в аквариум, то с закуской!
– Это да, согласен.
Она слушает, задает вопросы, рассказывает о клешнерогах, смеется вместе с ним, и на мгновение глаза Виктора оживают, напряжение в плечах спадает. Диана ловит этот момент, цепляется за него, но видит, как тень возвращается, едва их смех затихает.
– Ты же знаешь, как я за тебя переживала. Если бы знала, что ты решишь идти наверх, ни за что бы тебя не отпустила.
– Зато в бункере теперь есть свет и тепло.
– Ты же наш спаситель, – нежно, но с долей иронии говорит Диана, поглаживая себя по животу.
– Ме-ме-ме. Я теперь не просто спаситель, а еще и аквариум.
– Так… Допивай скорее чай и не вылезай из-под одеяла.
Она укладывает его, поправляет одеяло, и ее пальцы чувствуют жар, исходящий от его тела, даже сквозь ткань. Молчание снова становится тяжелым.
– Думаешь, Сергея сегодня изберут? – Диана произносит это, словно проверяя, готов ли Виктор вообще говорить.
Он приподнимается на локтях, чуть щурится.
– Шутишь? Считаешь, у него нет шансов?
– Конечно, изберут. – Она усмехается, но в голосе нет веселья. – Я даже готова сделать ставку. Просто… не представляю его в роли коменданта.
– Почему? Думаешь, он станет военным тираном? Будет отдавать нелогичные приказы?
Диана качает головой.
– Я не думаю, что он плохой человек. Но всю жизнь, сколько я себя помню, комендантом был Артур. Его голос, его решения, его манера держаться – все это стало частью привычного порядка. А Иванов… он другой. И не факт, что люди примут эту разницу спокойно.
Виктор чуть улыбается краем губ.
– Артур был прочным и надежным. Но новые люди могут удивить, если дать им шанс.
– Знаю. – Она смотрит в сторону. – Ты говорил, что в Республике не принято, чтобы один человек занимал руководящий пост слишком долго. Но у нас все иначе.
– Слушай… – Виктор садится ровнее, голос становится серьезнее. – Я понимаю, Артур был хорошим человеком, преданным своему делу. И это частое явление, когда коменданты годами остаются на одних и тех же должностях. Особенно на отдаленных от центра планетах и в колониях. Люди привыкают к одному лицу, одному стилю управления и начинают воспринимать это как единственно возможный порядок. Но привычка к одному человеку притупляет бдительность. Решения перестают обсуждаться, их начинают принимать на веру только потому, что их озвучил знакомый голос. Постепенно исчезает конкуренция идей, а вместе с ней, и развитие. Даже самый честный и преданный делу руководитель со временем начинает мыслить по накатанной, избегать риска, бояться перемен. И тогда власть перестает быть инструментом для людей и превращается в инструмент для сохранения самой себя.
– Логично, – кивает Диана.
Виктор чуть подается вперед, взгляд становится сосредоточенным.
– Но ты уже знаешь… история нашей… история Земли показывает, к чему приводит, когда власть слишком долго остается в одних руках. Ты наверняка слышала про Третью Мировую Войну на Земле. Ту, что потом назвали Третьей Семидневной. Сотни лет назад она уничтожила весь прежний порядок, стерла границы, а заодно и добила экосистему планеты. И все из-за того, что старые мировые лидеры не умели – или не хотели – слышать своих граждан. Вместо того чтобы понять, чего на самом деле требовали люди, они мерились членами. – Виктор, поддавшись эмоциям, повышает голос. Диана моргает, чуть отстраняется, не привыкшая слышать от него такие слова. Он выдыхает, смягчает тон: – Прости, я хотел сказать… они мерились влиянием и амбициями, стараясь урвать побольше контроля над Ближним Востоком и крупными материками. Каждый тянул одеяло на себя, и никто не думал о последствиях.
Он делает короткую паузу, будто проверяя, слушает ли она.
– Итог я тебе расскажу: города в руинах, сотни миллионов погибших, климатический коллапс. И все это, потому что власть стала самоцелью, а не инструментом для людей.
Диана кивает, но в ее голове, все еще есть сомнение.
– Но люди не могут долго оставаться без сильного руководства, – добавляет Виктор. – Не потому, что слабые, а потому что без него начинается хаос. Нужна рука, которая держит порядок, но не боится перемен. Только тогда общество живет, а не просто выживает.
– А если доверие к старой системе начнет рушиться, тогда люди будут готовы принять новое?
– В этом нет ничего ужасного, – он чуть пожимает плечами, – но и особо хорошего тоже нет. Я уже рассказывал тебе о возможных последствиях, помнишь?
– Помню. – Она тихо вздыхает. – В истории человечества были и хорошие, и плохие примеры.
Он смотрит на ее руки, сжимающие край одеяла.
– Так, консул, допил? Ложись, наконец, поспи немного перед собранием.
– У-у-у-у, не хочу… – тянет Виктор, но уже с меньшим сопротивлением, чем минуту назад.
Диана улыбается краешком губ, но внутри все так же тревожно. Он отвечает на ее слова, но голос звучит отстраненно. Его разум явно отсутствует, он остается там, на заснеженной скале, в гуле ветра и в чем-то еще, о чем он не говорит. Ей больно понимать, что он предпочитает молчание.
Она гасит свет и ложится рядом, обнимая его со спины. В темноте ее слух обостряется. Она слышит его учащенное, неровное дыхание, чувствует, как его тело вздрагивает в ее объятиях. Он не спит, он бодрствует, уйдя в себя, и она лежит рядом, беспомощная, не зная, как пробиться через эту стену молчания и боли, которую он принес с собой. Она лишь крепче прижимается к его горячей спине, пытаясь своим присутствием, своим дыханием напомнить ему, что он не один, что она здесь, даже если он не может или не хочет рассказать, что же на самом деле произошло там, наверху. Ее глаза остаются открытыми в темноте. Она понимает: ночь будет долгой.
Виктор стоит в проеме двери столовой. Перед ним все тоже просторное помещение, наполненное светом и гулом голосов. За столами люди собрались группами, кто-то ест, кто-то уже допивает чай и смеется, переговариваясь вполголоса, кто-то оживленно спорит, жестикулируя так, что ложки и вилки едва не разлетаются по полу. Воздух густо насыщен запахом выпечки, горячего мяса, тушеных овощей, специи щекочут ноздри и вызывают спазм в желудке. Виктор ловит себя на том, что проголодался до боли в желудке, и машинально сжимает плечи, жалея, что пропустил ужин.
Отдохнувший после сна, он все еще чувствует приятную тяжесть в теле и благодарность к Диане, настоявшей на отдыхе. С этой мыслью ему становится чуть легче, как будто именно ее забота держит его здесь, среди смеха и разговоров.
Несколько человек замечают его, кивают, кто-то вскакивает со своего места, протягивает руку, здоровается. Он отвечает вежливой улыбкой, кивает, не задерживая взгляда ни на ком. Голоса сливаются в единый шум, и в этом шуме он ощущает, как напряжение постепенно возвращается. Куда ему податься? Где найти спокойствие в этой тесноте?
Вдруг из дальнего угла доносится звонкий голос:
– Эй, Виктор, мальчик мой, иди-ка сюда!
Тетушка Лизи машет рукой, ее лицо строгое, но глаза светятся теплом. Он тихо выдыхает, пробормотав себе под нос:
– Уже иду.
Он поспешно пробирается между столами, ловя на себе взгляды, и останавливается возле нее.
– Тетушка Лизи, очень рад вас видеть. Дамы, добрый вечер.
– Так, парень, не заговаривай мне зубы! – Ее лицо вдруг становится серьезным, и сердце Виктора замирает в ожидании упрека. Но Лизи переводит взгляд на своих подруг, которые внимательно следят за разговором, и продолжает: – Я не видела ни тебя, ни Диану на ужине. Вы решили заморить себя голодом?
Уголки ее губ, дрогнув, приподнимаются в улыбке, и строгая маска исчезает.
– Как там моя девочка? Я приготовила вам кое-что покушать. Заберешь после собрания.
– Спасибо, тетушка Лизи, я вас обожаю. – Виктор говорит искренне, и на мгновение напряжение отступает.
Но взгляд уже цепляется за вошедшего доктора Сэмюэля. Виктор мгновенно решает, что разговор с ним не стоит откладывать. Он кланяется дамам, отходит.
– Дамы, я отлучусь ненадолго.
Он почти бежит навстречу доктору, боясь, что кто-то перехватит его раньше.
– Сэм? Доктор Сэм, можно тебя на минутку?
– Конечно, Виктор. – Сэмюэль пожимает ему руку, явно слегка удивленный настойчивостью. – Рад тебя видеть. Все хорошо?
– Да, – кивает Виктор, но в его глазах беспокойство, и Сэму сложно это не заметить. За спиной кто-то уже перешептывается, оборачивается, чтобы подслушать.
– Что-то с Дианой?
– Нет-нет. С ней все хорошо. Я хотел поговорить о другом.
Доктор слегка кивает, показывая готовность слушать. Виктор делает шаг в сторону, приглашая его отойти. Голоса и смех остаются позади, но любопытные взгляды все равно тянутся за ними.
– Сэм, – Виктор старается говорить тихо, спокойно, и все же каждое слово звучит напряженно, – я знаю, что по общине ходит слух, будто я стал одним из мутных после нападения пыльцы.
Рядом две женщины перешептываются, и он замечает, как одна из них вскидывает брови, услышав его слова.
Сэмюэль отводит взгляд. Ему неловко.
– Виктор, прости. Я понимаю твое негодование. Это моя вина. Я сказал кое-что жене, не подумав.
Виктор резко перебивает, сжимая руки в кулаки.
– Дело не в этом. Меня больше интересует, что именно ты сказал. И почему. Как я понимаю, с моими анализами не все так гладко, как ты утверждал.
Сэм вздыхает, опускает глаза.
– И да, и нет. Видишь ли… мы точно не знаем, чем отличается физиология мутных.
– Как? – голос Виктора звучит жестко. – Разве не проводились исследования?
– Возможно, когда-то давно. Но никаких записей не сохранилось. Когда наши предки уходили из поселения, они брали только самое необходимое. Это было… не в приоритете.
– Как же тогда определить, кто перед тобой? Человек или мутный? Им ведь ничего не стоит притвориться людьми.
Голос Виктора звучит слишком громко, несколько человек у ближайших столов оборачиваются, начинают шептаться. Сэмюэль разводит руками.
– Вот именно. Мы не знаем. Есть только внешние признаки…
Виктор смотрит на этих людей, ловит их взгляды. Шепот уже не кажется случайным. Он снова поворачивается к Сэму.
– Тогда объясни мне, что не так с моими анализами.
– Твоя кровь… точнее, тромбоциты. Они словно живые.
Виктор растерян. Он машинально делает шаг назад, будто отстраняясь от угрозы.
– Да, звучит странно, – Сэм продолжает, – но я не могу объяснить иначе. Ты не замечал, что твои раны стали заживать быстрее?
– Нет. То есть… – Виктор замолкает, потому что вспоминает, что именно это он замечал.
Он задирает штанину, ищет шрам от клешнерога. Ничего. Гладкая кожа. Невероятно. Этого не может быть. Он закатывает рукав, ищет детский ожог на предплечье. Он всегда был с ним. Теперь нет.
– Но я же не мутный. – Он глядит прямо в глаза врачу. – Я не такой, как они. Я обычный человек. Я бы это почувствовал.
– Виктор, я знаю. Ты не мутный. Это очевидно. Но пыльца как-то изменила твой организм. Нам надо понять как.
– Тогда прошу тебя, – Виктор понижает голос, но твердо и отчетливо произносит, – больше никому об этом не говори. И не обсуждай это ни с кем. Особенно со своей женой.
Сэм кивает. На его лице мягкая улыбка, но в глазах испуг.
Виктор делает глубокий вдох. В этот момент он ощущает на себе новые взгляды. Шепот уже расползается по столовой. Люди наблюдают. Кажется, он чувствует это даже кожей.
Сергей Иванов входит в столовую вместе со стариком Николя. Их появление сразу приковывает взгляды: кто-то прерывает разговор на полуслове, кто-то лишь делает вид, что продолжает беседовать, а глаза уже следят за ними. Шепот тянется вслед, напряженность ощутимо сгущается. Виктор ловит на себе эти взгляды, понимает, что скрыться от внимания невозможно.
Теперь все в сборе. Фарс можно начинать.
Старик Николя, кряхтя, поднялся на импровизированную трибуну – просто ящик из-под провизии, поставленный в центре столовой. Шум поутих, но не исчез полностью. Его голос сначала бодрый, но слишком долгий, слова тянутся вязко. Он вспоминает времена старика Артура, его комендантство, годы, когда община жила в порядке и согласии. С каждой фразой зал все больше тонет в тягучей ностальгии. Люди, конечно, любили Артура, уважали его, но речь Николя утомляет даже самых стойких.
Сергей, не выдержав, подает ему знак. Короткое движение руки, легкий наклон головы. Закругляйся. Николя спохватывается и, облизнув губы, переходит к делу. Он объявляет совет старейшин открытым и обозначает главную повестку: выбор нового председателя совета и коменданта. Два кандидата. Два имени. Он обещает передать временные полномочия достойнейшему из присутствующих.
Дальше, сверившись с уставом, Николя объявляет порядок:
– Ну что, братцы, сестрицы, – начинает Николя, обводя зал усталым, но добрым взглядом. – Пора бы и честь знать. Пора нам решить, кому доверить бразды правления. По старой доброй традиции, дадим слово тем, кого выдвинули. Может, кто и поменяет свое решение, услышав умные речи.
Он говорит это с привычной торжественностью, будто от этих формальных речей зависит судьба колонии. Но в зале никто не верит в эту показную важность. Его взгляд скользит на Сергея, который стоит, непринужденно опираясь о косяк двери. Сергей, поймав этот взгляд, в ответ лишь едва заметно улыбается – улыбкой человека, который уже знает развязку пьесы и лишь любезно позволяет актерам доиграть свои роли.
Тишина постепенно сменяется глухим гулом. Несколько старейшин переглядываются и уже думают не о содержании речи, а о том, сколько еще времени им придется сидеть. Один из мужчин, устало опустив голову, выпускает тяжелый вздох, и его будто подхватывают остальные: обстановка в зале становится тяжелой.
Женщины у правого стола начинают переговариваться между собой, их голоса то вспыхивают чуть громче, то снова опадают в шепот. Кто-то поправляет платок, кто-то достает из кармана кусочек хлеба и отламывает его, словно пытаясь убить время. Молодые специалисты, допущенные на собрание ради соблюдения протокола, ерзают на скамейках, мешают старикам, вызывая раздражение.
Общая картина говорит о том, что исход давно решен. Все присутствующие делают вид, что слушают, но в их взглядах сквозит равнодушие. Голосование будет лишь печатью на давно известном решении. Именно в этой сонной, вязкой тишине слова Виктора звучит особенно резко, ломая привычный порядок:
– Уважаемый совет.
Шум мгновенно стихает. Все поворачиваются к нему. Сергей напрягается, пальцы его рук сжимаются в кулаки, зубы скользят по нижней губе.
– Уважаемые старейшины и кандидаты, – продолжает Виктор, чувствуя, как внимание десятков глаз придавливает к полу, – я понимаю вашу усталость и желание скорее закончить собрание. Но прошу дать мне слово.
Тетушка Лизи встает первой.
– Виктор, говори, сынок, только не тяни, прошу тебя. Николя нас и так уже изрядно вогнал в сон, – в ее голосе и строгость, и защита. Она обводит взглядом коллег. – Ты ведь консул Республики, и честь иметь такого гостя на нашем собрании. Разве не так, мои дорогие?
Виктор с удивлением наблюдает, как присутствующие одобрительно кивают. Кто-то бормочет: «Конечно-конечно». Но все это не столько поддержка Виктора, сколько уважение к самой Лизи и непререкаемый авторитет звания «консул», даже здесь, на краю света. Он замечает нервную улыбку Иванова, пытающегося скрыть свое негодование. Виктор читает в его глазах страх – страх того, что что Виктор снова начнет свою проповедь о мире с «мутными», о милосердии, что выставит его, Сергея, кровожадным солдафоном. И что хуже всего – воспользуется своими полномочиями и наложит вето, сорвав долгожданное назначение.
Консул выходит из угла и приближается к центру зала. Николя с видимым облегчением уступает ему место и поспешно ретируется в сторону.
– Спасибо вам за такую честь, – его голос сначала звучит тихо, и Виктор откашливается, прочищая горло. – Итак, хотел сказать вам спасибо. В первую очередь от лица Республики за стойкость и преданность, несмотря ни на что. За соблюдение традиций и устоев, являющихся неотъемлемой частью общества веками…
– Не томи уже… – мужской голос прерывает его.
– Да, простите, я постараюсь быстро. – Виктор снова прокашливается. – Так же хочу поблагодарить вас за радушный прием в вашу, а теперь уже, думаю, стоит говорить в нашу общину. Думаю, все прекрасно понимают, чем закончится сегодняшнее голосование, и поэтому хотел бы так же открыто поддержать кандидатуру начальника наших доблестных штурмовиков.
Он видит, как Иванов от неожиданности оторопело моргает, как его взгляд становится растерянным. Он смотрит на Виктора с немым вопросом, пытаясь разгадать подвох.
– Да, думаю, на данный момент нет более подходящей кандидатуры, и вы все это знаете. Так же в связи со сложившейся ситуацией, из-за которой в ближайшее время у меня нет возможности покинуть эту планету, а также при отсутствии коммуникации с нашей Республикой, хотел официально приостановить свои полномочия консула РККП за невозможностью полноценного их исполнения.
По залу проносится удивленный вздох. Виктор слышит привычный уже шепот и ощущает на себе удивленные взгляды. Он видит, как Сергей напрягается, чувствуя подвох, но не понимая его сути.
– Но, – продолжает Виктор. Это «но» он произнес с особой весомостью, и зал снова затихает, – я хотел бы и дальше приносить пользу общине и предложить свою кандидатуру на освобождающуюся позицию начальника штурмового отряда колонии.
Теперь он ясно видит, как до Иванова доходит смысл его хитроумного хода. Тот замирает, совершенно не готовый к такому повороту событий. Виктор чувствует, как присутствующие положительно воспринимают его заявление, слышит первые аплодисменты.
– Уверен… – Виктору приходится дождаться тишины, – что на этом посту смогу в полной мере проявить все свои навыки и стать максимально полезным в развитии нашей общей колонии… Нашей общины, – поправляет он себя.
Аплодисменты взрываются с новой силой. Все присутствующие явно выражают поддержку его предложению.
– А теперь предлагаю поскорее перейти к голосованию, хотя уверен, это будет всего лишь формальность.
Он наблюдает, как голосование проходит открыто, по традиции. Как он и предполагал, все пятнадцать старейшин, включая самого Сергея, голосуют за кандидатуру Иванова. Виктор не участвует в голосовании, сохраняя позицию наблюдателя. Теперь уже бывшего консула.
Он слушает, как Николя торжественно объявляет результаты, как поздравляет Иванова с победой, как просит Алекса, отвечающего за информационный отдел, своего рода местное СМИ, объявить новость по радио. Наблюдает, как каждый из присутствующих подходит поздравить Сергея, включая его неудавшегося конкурента.
Виктор видит, как Иванов светится от радости, с упоением принимая поздравления, казалось бы, забыв о негативной для себя стороне этой победы. Но затем старик Николя, сказавший сегодня больше, чем за все время своего присутствия на советах, подливает масла в огонь.
– Предлагаю, не откладывая в долгий ящик, и проголосовать за назначение нового начальника штурмового отряда, – заявляет он.
Виктор видит, как у Сергея мгновенно портится настроение.
– Думаю, не стоит торопиться с этим… – говорит тот, окруженный старейшинами, чувствуя себя рыбаком, упускающим улов из рук.
– А почему бы и нет, господа? – вмешивается тетушка Лизи. Виктор понимает, что умная женщина видит напряженность между ним и новым комендантом.
– Да, тетушка Лизи права, давайте все сразу решим, – неожиданно подхватывает и доктор Сэмюэль.
– Согласен, чего уже тянуть?
Николя, забывшись, объявляет голосование, но тут же, спохватившись, передает слово новому коменданту. Виктор видит, как Иванов, борясь с нежеланием, официально объявляет о повестке голосования и предлагает поднять руки тех, кто «за».
Он внимательно наблюдает, как большинство рук поднимается сразу, но некоторые медлят, будто ожидая команды от Иванова. И видит, как Сергей, понимая, что ситуация патовая, не заставляя себя долго ждать, поднимает руку. После этого все остальные повторяют за ним.
Виктор наконец-то чувствует удовлетворение. Теперь он не только знает, что большинство старейшин еще не находятся в беспрекословном подчинении у нового коменданта, но и примерно понимает, кто именно составляет его коалицию. Это и была основная цель всего сегодняшнего собрания для него.
Он смотрит, как Сергей, старательно скрывая свое недовольство, натягивает улыбку, обнажая зубы, и объявляет о результатах голосования, поручая Алексу внести и это в протокол и объявить по громкой связи.
Совет официально закрывается, и Виктор знает, что новый комендант не чувствует себя победителем.