Вместо того, чтобы, уютно расположившись на заднем сиденье пикапа, смачно подрочить, Карл стоит в темном кабинете коменданта, вдыхая спертый воздух, пахнущий старым деревом, пылью и потными мужиками. Единственный слабый фонарик бросает желтоватый свет на стену с картой бункера, оставляя их лица в полумраке. Из-за стен доносятся непонятные шорохи, и он не может определить – то ли это скрип старой мебели, то ли что-то действительно движется в темноте. Тени на стенах хаотично меняют очертания, и он следит за ними, пытаясь понять, что их отбрасывает. Или кто.
– Может, нам его прикончить наконец?
Карл молчит. Ему не нравится даже интонация этой фразы. Он пришел последним и не видел лиц всех тех, кто присутствует на тайном совете нового коменданта. Но уверен, что сможет узнать их и по голосам.
– Как удачно и вовремя мы избавились от этого надоевшего старика Артура… Может, и с этим так? – слышит он одного из подельников своего дяди.
Он не любит, когда говорят об Артуре. Сразу перед глазами возникает его внук – Фрай. Слишком красивый для этой общины, слишком ухоженный, слишком уверенный в себе. У Карла внутри все сжимается и наливается жаром, стоит только вспомнить этот дерзкий взгляд и движение плеч. В иное время в гараже, в самом дальнем углу, где хранится сломанное оборудование, когда вокруг тишина и только слабый свет фонаря дрожит на стенах, он не может удержаться. Ширинка расходится, ладонь скользит по напряженной плоти, и в голове уже не Фрай, а фантазия о том, как сам когда-нибудь прижмет его к железной двери, сорвет с красавчика штаны и войдет, заставляя выгибаться и орать. Карл сам себе шепчет грязные слова, пока дрочит, и чем сильнее сжимает член, тем больше в нем ярости. Это желание не похоже на влюбленность – оно звериное, жадное, уродливое. После – только липкий пот и стыд, он отворачивается, натягивает штаны и вытирает ладонь о ткань. Но даже стыд не убивает голод.
А сейчас эти люди вокруг – жалкие, подлые типы, и он это знает. Но иногда приходится терпеть их ради родни.
– Ну, естественно, мы его прикончим. Жалко старика, мог бы пожить еще… Ушел бы молча в отставку и жил бы спокойно. Нет, надо было этому консулу запудрить старику мозг так, что тот чуть не передумал, – это говорит его дядя, новоизбранный комендант, и Карл слышит, как голос Сергея переходит на эмоции, а затем резко снижается до шепота: – Всему свое время. Никакой самодеятельности! Все меня понимают, надеюсь? И хватит уже так орать, вдруг кто услышит.
– Да кто может услышать? Все давно спят, – отвечает кто-то из присутствующих, но голос звучит неуверенно, и говорящий все-таки понижает тон.
– Действительно, нужно быть чуточку осторожней, – шепчет мужчина с сиплым голосом, стоящий у карты, и Карл узнает в нем Хому, складского сторожа.
– Давайте ближе к делу. Карл…
– Угу, – отзывается он, чувствуя, как все взгляды обращаются на него.
– Ты все понял?
Карл кивает, хотя у него внутри все сжимается. Он не хочет этой миссии.
– Запомни, твоя главная цель – найти место в старом городе, где находится нейтронный двигатель.
– Я понял, сэр, – отвечает он, и его собственный голос кажется ему чужим.
– Как я уже говорил, это наш единственный шанс покончить со всеми этими тварями разом. Мы разнесем гребаный город в тот момент, когда эти монстры вернутся. Но сначала я подумаю, как избавиться от сторонника переговоров, консула.
– Наконец-то мы избавимся от всех наших врагов разом, – один из заговорщиков снова повышает голос, и Карл чувствует приступ раздражения. Этот идиот всех их подставит.
– Цс-с-с. Да твою же мать! – Он шипит, поворачиваясь к болтуну. – Прямо мне в ухо.
– Само собой, держать в тайне до назначенного часа. Понял? – Сергей говорит коротко, в голосе слышится сталь.
– Конечно.
– Да.
– Ясно, сэр.
Карл вместе с другими бормочет согласие. Слова «понятно» и «да» сливаются в общий шепот, и только у него внутри все клокочет, как грязная жижа. Он чувствует тяжесть возложенной на него задачи. Камень где-то на уровне желудка или даже ниже, который не сдвинуть. Найти двигатель. Уничтожить город. Убить всех. Слова дяди до сих пор звучат в ушах.
Он смотрит на Иванова и видит не победителя, а человека, загнанного в угол, который слишком далеко зашел, чтобы остановиться. И именно в этот момент Карл замечает, что его член набух, распирая джинсы. Его трясет от мысли о Фрае, от грязных картинок в голове, и он почти не слышит последних слов коменданта.
Он быстро выходит, стараясь не встречаться глазами ни с кем. Коридор тянется темным туннелем, и тени будто липнут к нему. Тяжесть сжимает грудь и тянет вниз; в животе что-то свернулось узлом. Это не страх, а то, что ближе к панике: знание, что он уже не вернется оттуда прежним человеком. Он думает о том, что если найдет этот нейтронный двигатель, то может и правда изменить все. Но изменит ли это его положение? Вернется ли он живым? Будет ли дядя считать его своим человеком или просто очередной пешкой? Если я сделаю это…
Может, тогда он посмотрит на меня?
Не как на племянника.
А как на мужчину?
Сексуальный голод снова толкает вперед. Он спешит вниз. Ему хочется прямо сейчас сорваться на нижний уровень, в темные коридоры, где никто не увидит, и снова подрочить, выжимая из себя эту грязную жажду, пока тело не обмякнет. Довести себя до истощения. Миссия подождет. Сперва ему нужно сбросить это наваждение, иначе он не выдержит.
Виктор давно проснулся, но не торопится открывать глаза. Он лежит, обняв Диану, уткнувшись лицом в ее черные волосы, вдыхает их густой цветочный запах. Оказалось, что она сама варит мыло из сиреневых цветов, растущих в долине у озера, и каждую весну собирает и сушит их собственноручно.
Он узнал об этом в тот вечер, когда Диана принесла к нему в комнату миску, кувшин с мутноватым зольным щелоком, бутылку с темным маслом, выжатым из семян местных растений, и холщовый мешочек с сухими лепестками. Она разложила все на столе, зажгла плитку, влила щелок в масло и долго мешала, пока густая масса не стала тягучей. Потом всыпала горсть цветов, и комната наполнилась этим ароматом, который он полюбил вместе с ней, в тот самый первый день, когда они с Фраем похитили его из старого города. Теперь Виктор может узнать этот запах мгновенно, даже в полной темноте, и всегда связывает исключительно с ней.
Его тело чересчур возбуждено, напряжение нарастает, будто запах ее кожи и теплая мягкость ее ягодиц под его животом опьяняют сильнее любого вина. Виктор боится пошевелиться, чтобы не потревожить ее сон, и потому лишь крепче прижимается, чувствуя, как его член упирается в нее сквозь ткань одеяла.
Виктор открывает глаза, чуть приподнимает голову. Осторожно проводит ладонью по плечу Дианы, наслаждаясь бархатной гладкостью кожи. Скользит рукой ниже, под одеяло, обнимает ее за талию и прижимает к себе. Сердце колотится в груди, все тело напряжено.
«Вот бы остаться в этой близости навсегда, когда она рядом и мир за пределами комнаты не имеет значения», – думает он, уткнувшись лицом в ее шею.
Тишину прерывает тихое шипение радиоточки.
«Ш-ш-ш-шип».
– Доброе утро, община, – голос диктора звучит спокойно, почти убаюкивающе. Хорошо, что громкость оставлена на минимуме. – Есть хорошие новости. Наш научно-исследовательский отдел сообщил, что циклон, бушевавший весь вчерашний день и всю ночь, к обеду уйдет на север. Погода наладится, и можно будет выйти наружу.
– Ну наконец-то… – Диана открывает глаза, поворачивается к Виктору. Он поправляет прядь, упавшую ей на лицо, заправляет волосы за ухо и целует в лоб.
– Как прошло собрание?
– Тс-с, слушай.
Диктор продолжает:
– А теперь главная новость. Вчера на совете старейшин прошли выборы коменданта. Все пятнадцать членов совета единогласно проголосовали за Сергея Иванова. От имени информационного отдела поздравляем его с назначением.
Виктор напряженно и жадно слушает каждое слово диктора.
– А также, – диктор делает паузу, – совет под председательством нового коменданта вынес решение назначить консула Республиканского Консульства Колониальных Поселений, Виктора Малышева, новым начальником штурмового отряда.
Диана резко поднимает голову, ее глаза округляются. Она смотрит на Виктора так, будто услышала нечто невозможное. Он в ответ лишь пожимает плечами, пытаясь изобразить растерянность.
И наконец ее лицо озаряет радость. Она обнимает его, целует в губы, в щеки, в шею. Виктор чувствует, как жар ее тела накрывает его, как ее соски упираются в его грудь, а его член твердо реагирует на ее движения. Радость и возбуждение сливаются в одно, сердце бьется все быстрее.
Диана соскальзывает с кровати, смеясь, и, подпрыгивая, хватает его за руку, вытягивает за собой. Оба голые, они скачут посреди комнаты, прижимаясь друг к другу, ощущая касания тел. Она подпевает музыке, что заиграла из радиоточки, и кружится. Виктор хватает ее за талию, прижимает к себе, целует в губы жадно, чувствуя, как ее живот касается его члена.
Она подбегает к радиоточке и прибавляет громкость.
– Поздравляем бывшего консула Малышева с почетным назначением и желаем успехов в решении сложных задач и больших достижений на этом ответственном посту… – голос диктора, на фоне легкого музыкального сопровождения, гремит теперь на всю комнату, но они не слышат слов.
Они кружатся, падают на кровать, целуются. Их дыхание рвется наружу, перемежаясь смехом. Их радость живая, телесная. Каждое касание становится частью праздника, и Виктор понимает, что для них двоих этот день начался не с новостей радио, а с их собственного маленького торжества.
– Поздравляем бывшего консула Малышева с почетным назначением и желаем успехов в решении сложных задач и больших достижений на этом ответственном посту… – голос по радио доносится из-за стены.
Сергей всю ночь пролежал на узкой койке, не сомкнув глаз. Спина затекла, шея ноет, в голове гул, в груди тяжесть, будто кто-то сдавил все органы. Ночью каждая минута в темноте добавляла злости, и теперь, услышав фамилию Малышева, он чувствует, как эта злость поднимается из живота и давит на горло.
Он резко садится. Воздух входит рывками, губы сухие. На краю стола жестяная кружка с остатками воды. Он хватает ее и бросает в дверь. Металл ударяется с глухим звоном, вода брызжет на пол и на его лицо.
– Ничего, консул, – выдыхает он. – Ничего…
Он сжимает руки в кулаки. И нет – это не ярость. Только холодное решение: война начата. Он смотрит в темноту и произносит, низко и ровно:
– Если один хочет переговоров, а другой войны, первый будет повержен.
Слова идут тяжело, будто царапают изнутри. Злость распирает грудь, и он уже понимает, что обратного пути для него нет.
Проходит еще несколько дней, прежде чем совет старейшин, под руководством своего нового председателя, принимает решение отправить первую в этом сезоне экспедицию в старый город. За эти дни устраняют последствия первой метели, перебирают поврежденное оборудование и восстанавливают запасы. Виктор погружается в дела вверенного ему сектора, изучает маршруты, проверяет отчеты и всю ту бумажную волокиту, что теперь легла на его плечи. Он успевает познакомиться с личным составом и вместе с Дианой переезжает на минус четвертый этаж, отведенный под нужды штурмовиков.
Виктор понимает, что большая часть отряда осталась верна прежнему начальнику. Это ощущается в каждом взгляде, в каждой шутке, в каждой затянувшейся паузе. Открытого противостояния не возникает. Ребята встречают его достойно, но осторожно. Несколько молодых добровольцев помогают с переносом его вещей. Они таскают ящики, закрепляют полки, обсуждают оружие и маршруты. Разговоры быстрые, практичные. Виктор слушает, поправляет, задает вопросы, записывает имена в свой старенький терминал, отмечает характеры. Он рассчитывает на профессионализм и дисциплину, но понимает, что ему предстоит завоевать доверие не приказами, а делом.
Вечером того же дня он предлагает устроить вечеринку в честь переезда. Предложение звучит просто, но в нем есть смысл. Они оба с Дианой хотят показать, что новый начальник открыт и что штурмовой отряд должен стать настоящей семьей. Ребята принимают тему с легкостью: они предлагают устроить не просто праздник, а символический свадебный ритуал, вместо формальной церемонии. В общине регистрация браков давно утратила былое значение, но традиции остаются важны. Парни и девушки говорят о настоящей свадьбе, смеются, и идея принимается без колебаний.
После сигнала к отбою собираются в дальнем тренировочном зале. Девушки под руководством Дианы заранее накрыли столы с простой едой: закусками и горячим. На столе хлеб, тушеные овощи, куски мяса, несколько тарелок с соленьями. Диана управляет организацией тихо, но решительно. Виктор выпросил у Николя десять бутылей самогона. Фрай с парнями тащат их с восьмого на четвертый, пряча под куртками и смеясь над собственной скрытностью. Николя закрывает глаза, не задает вопросов и обещает молчать. Все понимают, что праздник нужен для сплочения.
Собираются все штурмовики: старшая группа, молодые кадеты, те, кто привык служить вместе много лет. Воздух наполнен разговорами. Кто-то рассказывает эпизод из прошлой вылазки, кто-то вспоминает смешной случай с тренировок. Виктор стоит у края зала, наблюдает, как люди занимают места, как складываются тарелки, как руки ищут стаканы. Он чувствует легкую усталость, но поднимает голову и собирает в себе слова.
Он начинает с краткой речи. Голос ровный, без натуги. Он говорит о том, что принял судьбу этого места, что готов оставаться и работать здесь. Он говорит о преданности жителей и о том, что они сохранят порядок и безопасность. Он не раздает пустых обещаний. Его слова простые, адресные: он благодарит тех, кто его принял, говорит о планах, о необходимости взаимопомощи. Он просит сотрудничества не ради собственной выгоды, а ради общей безопасности. В конце он поднимает стакан и предлагает тост за общину и за тех, кто хранит мир.
Ребята отвечают аплодисментами и смехом. Фрай в этот вечер другой. Он смеется громко, шутит, поднимает тосты, он не прячется в углу, делая вид, что все в порядке, а живет моментом. Его глаза светятся, он не скрывает радости за Диану и Виктора. Виктор видит это и на мгновение думает, что сделал правильный выбор. Но то, что делает человека удовлетворенным, не всегда совпадает с тем, чего он искренне сам желает. Внутри остается напряжение.
В какой-то момент праздника поднимают тост за Иванова. Начинается разговор о прежнем начальнике. Кто-то вспоминает добрые поступки Сергея, кто-то говорит о трудных решениях, которые тот принимал. В каждом слове слышится уважение и облегчение, что преемственность сохранена. Виктор слушает и не вмешивается. Ему хочется сказать, что он пришел не стереть прошлое, а продолжить его дело. Он хочет объяснить, что роль нового начальника – это не только почет и титул, но и ответственность, которую он намерен нести.
Фрай подходит ближе и хлопает Виктора по плечу. Его голос звучит громко среди разговоров. Он предлагает спеть и поднимает свой стакан. Несколько человек подхватывают мелодию, хлопают в ладоши. Праздник переходит в неформальную стадию. Ребята встают из-за столов, кто-то танцует в стороне, у стены, кто-то рассказывает анекдоты про инструкторов. Виктор видит, как появляются улыбки ребят, и в его груди становится теплее. Он понимает, что достиг чего-то важного в этот вечер. Это не окончательная победа, но начало.
В разгаре праздника Диана берет его за руку и тянет на середину зала. Она хочет, чтобы они показали людям, что их связь серьезна. Виктор соглашается. Они встают рядом, и парни вновь поднимают стаканы с самогоном. Тосты. Выкрикивают поздравления. В этот момент кто-то напоминает о бракосочетании и шутливо объявляет их мужем и женой. Другие кричат: «Горько!» Остальные подхватывают. Смеются, но смех наполнен поддержкой. Диана тоже смеется искренне, прижимает к себе Виктора и целует его. Люди аплодируют, и звук вклинивается особое чувство: это не только признание их отношений, а признание их роли в здесь.
Фрай остается веселым до конца, но к утру уходит спать один. Виктор провожает его взглядом и чувствует легкое беспокойство. Он знает, что впереди вылазка в старый город, и что в ней многое решится. В мыслях всплывают карты и отчеты, маршруты и риски. Он чувствует ответственность за людей, которых видел сегодня смеющимися и шутящими. Он вкладывает в эту ответственность желание не подвести их.
Ночь проходит громко и радостно. Штурмовики расходятся по казармам с шутками и теплом в памяти. Виктор возвращается в новую комнату на минус четвертом и ложится рядом с Дианой. Он закрывает глаза, но не засыпает сразу. В голове крутятся планы завтрашнего дня. Он еще раз мысленно проходит по спискам экипировки, по маршрутам, по именам бойцов, за которых он отвечает. Важно не терять людей, важно сохранить порядок и честь. Он берёт Диану за руку и держит крепко, чувствуя, как её ладонь откликается на его хват. Их руки словно скрепляют обещание действовать. Утро принесет новые заботы, и Виктор готов принять их.
Фрай врывается в кабинет так резко, что дверь с грохотом ударяется о стену. Виктор вздрагивает, отрываясь от отчетов. В руках у него папка, и несколько листов соскальзывают на пол.
– Виктор, мне нужно в строй! – голос Фрая срывается на торопливое дыхание, он весь на взводе, глаза горят решимостью, в плечах напряжение, как у зверя, готовящегося к прыжку. – Задействуй меня в следующей экспедиции. Я не могу больше сидеть без дела.
Виктор медленно закрывает папку, откладывает ее на край стола, выпрямляется в кресле и поднимает взгляд на друга. Он изучает его внимательно, будто пытается пробиться сквозь показной пыл. Фрай всегда влетал в комнату бурей, но сейчас это не просто буря. Это голод. Он видит, как дрожит правая рука Фрая. В каждом движении ощущается нетерпение: кулаки то сжимаются, то снова разжимаются.
– Фрай, ты же знаешь, я ценю тебя. Но твоя нога… – начинает Виктор, стараясь говорить спокойно.
– Виктор, ты шутишь? Да она уже давно зажила! – голос Фрая резко поднимается, но он тут же обрывает себя, выдыхает и продолжает спокойнее: – Прости. Просто я слишком долго сижу без дела. Кажется, я начинаю сходить с ума.
Виктор откидывается на спинку кресла, смотрит на аккуратно разложенные папки, монитор терминала, где бледно светятся карты и данные разведки, чтобы на мгновение уйти от взгляда друга. Но все вдруг кажется ненастоящим. В комнате есть только он и Фрай, и напряжение между ними.
– Я понимаю, – говорит Малышев после паузы и ощущает, как губы становятся сухими. – Ну, а если швы разойдутся? Если в самый неподходящий момент что-то пойдет не так?..
Фрай хмурится, кулаки его сжимаются сильнее.
– Да нет же, доктор Сэм снял швы еще неделю назад! Он сказал, что все зажило. Я могу быть полезным, Виктор. Да, я слегка хромаю, но разве ящики со склада до машины донести мне не под силу? Я могу работать наравне с пацанами! Я не калека! – Он рывком задирает рукав комбинезона, показывает натруженные мышцы предплечья. – Посмотри на мои руки. Я занимаюсь каждый день.
Виктор смотрит на Фрая и видит не мышцы, а то, что за ними. В каждом движении парня не сила, а отчаяние. Блеск в глазах не бодрость, а лихорадка. Виктору знаком этот блеск. Он уже видел его раньше, у штурмовиков, которые возвращались на Марс после спасательной миссии у Сатурна. Тогда на старой станции СОЮЗ-2 термоядерный реактор разорвало изнутри. Они вытаскивали оттуда живых и мертвых, собирали тела по обугленным коридорам, и те, кто сумел вернуться, через неделю снова рвались на вылет, лишь бы не оставаться наедине с собой. В их глазах был тот же огонь, который горит сейчас у Фрая.
– В твоей силе я не сомневаюсь. – Виктор подбирает слова осторожно, как сапер. – Но здесь еще вопрос в другом.
Фрай закрывает лицо ладонью, из его груди вырывается стон, полузлость-полуболь.
– Ты только недавно потерял двух близких людей… – продолжает Виктор.
– Да здесь все кого-то и когда-то теряли! – перебивает Фрай, голос его срывается. – Диана вон…
– Дослушай, – перебивает его Виктор, сохраняя твердый тон. – Да, все теряли. Но не все делают вид, что этого не произошло. Ты же не дал себе ни дня прожить эту боль. Ты бежишь от нее в действие. А если мы выйдем туда, за стены, с таким грузом на душе, то это обернется бедой.
Фрай тяжело вздыхает. Его подбородок дрожит, и Виктор видит, что он едва сдерживает крик.
– Я не бегу, – выдавливает он наконец. – Я просто хочу работать. Хочу быть рядом. Хочу делать хоть что-то.
Тишина нависает между ними. Виктору трудно удержать ровный голос. Он понимает, что еще чуть-чуть и Фрай сорвется окончательно.
– Я не отказываю, – наконец говорит он. – Сегодня я поговорю с доктором Сэмом. Если он даст добро, то во вторую экспедицию ты пойдешь вместе со мной. Договорились? Не завтра, не в первой, но пойдешь. Понял?
Фрай смотрит на него широко раскрытыми глазами, и вдруг на лице парня вспыхивает чистая улыбка, которую Виктор так давно не видел. Словно тяжесть падает с плеч. Фрай кивает, поворачивается к двери.
– Спасибо, сэр! – голос дрожит от облегчения, Фрай будто снова становится прежним. – Ты не пожалеешь!
Он выскакивает в коридор, хлопает дверью.
Тишина возвращается в кабинет, но Виктор не ощущает покоя. Перед глазами стоит другой Фрай – тот, который совсем недавно смеялся с чумазой физиономией, когда они возвращались из старого города. Тот, кто еще не знал, что значит похоронить близких.
Виктору тяжело признавать: он видит в нем не взрослого мужчину, а мальчишку, который всеми силами пытается убежать от собственного горя в бесконечные дела. Это бегство опасно. Опаснее любых ран. Виктор знает: утрата близких должна становиться точкой взросления, открывать новые грани понимания жизни и смерти, учить стойкости. Но во Фрае нет осмысления этого.
Он поднимается из-за стола. Нужно идти к доктору Сэму. Коридор тянется вперед серой полосой, стены холодные, лампы тускло мигают. Виктор идет, и в голове у него одна мысль: Фрай слишком хрупок, чтобы снова бросать его в огонь.
Виктор заходит в медблок. Там, как обычно, пахнет спиртом, металлом и еще чем-то усталым, въевшимся в стены за долгие годы. Доктор Сэмюэль сидит за столом, окруженный папками и распечатками, и только звук щелчков старой клавиатуры заполняет тишину.
– О, Виктор, как дела? – Он поднимает голову от монитора, очки чуть съезжают на кончик носа.
– У меня вопрос о Фрае, – начинает Виктор, ощущая, как в груди туго сжимается тревога. – Ты действительно уверен, что он готов возвращаться к работе?
Сэм убирает руки от клавиатуры, сцепляет пальцы, смотрит на него поверх стекол. Несколько секунд думает, будто взвешивает слова.
– Эм… Физически – да, – заключает он наконец. – Я снял швы несколько дней назад, ткань зарубцевалась, трещина на кости срослась. Нога держит нагрузку. Но… – его голос становится ниже и жестче, – эмоциональная реабилитация может занимать месяцы. Особенно в его возрасте. Ты сам все это понимаешь.
Виктор кивает, но не уходит.
– Я понимаю, – его голос глухой. – Но он рвется в строй. Я вижу это. Слишком рвется. И я боюсь, что он не выдержит.
Сэм наклоняется вперед. В его лице появляется усталость человека, который видел десятки таких случаев.
– Страх – это нормально, Виктор. И у тебя, и у него. Главное, чтобы кто-то… ты был рядом. Наблюдал. Пока нет поводов для медикаментозного вмешательства. Но если ты заметишь, что он срывается – сразу ко мне. Не жди.
Эти слова звучат не утешением, а приказом.
Виктор благодарит его, но, возвращаясь в кабинет, чувствует, что внутри осадка меньше не стало. Наоборот. Его гложет мысль, что Фрай улыбается не потому, что ему легче, а потому что он научился прятать боль.
В следующие дни Виктор держит Фрая в поле зрения с особой тщательностью. Он замечает, что тот смеется чуть громче, чем нужно, словно старается перекричать собственные мысли. Его шутки звучат бодро, но в них нет легкости, они становятся острыми и натянутыми. В уголках глаз Виктор улавливает тень, спрятанную за этим смехом, отблеск недавней боли, которую Фрай старается упрятать глубже.
На тренировках Виктор следит за ним исподтишка. Он отмечает, как Фрай работает с оборудованием слишком усердно, будто каждое движение должно доказать его готовность. Временами он застывает на секунду, взгляд уходит куда-то в пустоту, прежде чем снова возвращается к действию. Эти короткие провалы тревожат Виктора сильнее любых жалоб.
Вечерами он находит предлог заглянуть к Фраю в комнату – то обсудить маршрут предстоящей экспедиции, то проверить записи. В такие моменты он видит, как Фрай все чаще тянется к вещам Касыма, аккуратно сложенным в углу. Его пальцы перебирают рубашку, потрепанный ремень, старую зажигалку. Он держит их дольше, чем нужно, и Виктор понимает, что именно там Фрай ищет опору, которой у него больше нет.
Наконец приходит день отправки первой экспедиции. Почти вся община высыпает к воротам. Толпа плотная, шумная, в ней перемешались старики, женщины, дети и штурмовики, готовые к дороге. Мороз режет лицо, но солнце слепит настолько ярко, что приходится щуриться даже через защитные очки. Снег под ногами искрится миллионами острых бликов, от которых рябит в глазах.
Виктор стоит впереди толпы, обняв Диану за плечи. Ее тело теплое и живое под слоями одежды, и это тепло держит его среди холода. Очередной оратор произносит речь, слова звучат торжественно и веско, но Виктор улавливает лишь отдельные фразы. Его взгляд тянется к лесу, заснеженному, уходящему в белую даль. Там, за этой стеной, скрывается старый город, и именно туда сегодня отправится караван.
Толпа жужжит. Люди шепчутся, кто-то подходит к уходящим в вылазку и желает удачи, дети катают снежки и кидаются ими, смеясь, пока матери одергивают их за рукава. На лицах штурмовиков застыли серьезные выражения, но в уголках губ дрожат улыбки – кто-то рад предстоящему делу, кто-то нервничает и прячет это за бравадой. Виктор отмечает каждую мелочь: как пар изо рта густо клубится в воздухе, как ремни рюкзаков туго натянуты на плечах бойцов, как лязгает металл у ворот, когда их проверяют перед открытием.
Он чувствует, как Диана чуть сильнее прижимается к нему. В этом движении он слышит ее тревогу и главное – доверие. За лесом, у линии горизонта, белеют горы, молчаливые и неподвижные. Виктор смотрит на них и ощущает странное равновесие. В груди напряжение от предстоящего мероприятия и вместе с ним – редкое спокойствие. Зима больше не кажется врагом. Она становится чистым листом, на котором они напишут то, ради чего сегодня выходят в путь.
Недалеко от шумной толпы, в тени стоит Фрай. Он отстранен от общающихся сослуживцев. Голоса, смех, звон кружек. Все глухо, будто за стеной. Его глаза неподвижно устремлены в сторону грузовика, но он не видит ни машины, ни людей вокруг. Взгляд уперт в пустоту, и в этой пустоте уже лежит снег старого города. Он снова ушел в себя, погрузившись в мечты.
Фрай представляет, как со следующей вылазкой попадет в старый город. Он детально рисует в воображении каждый шаг: как будет пробираться через заснеженные руины, как откроет дверь в тот самый госпиталь, где они в последний раз виделись с Касымом. Он мечтает найти его – не того, кем он стал, а того, кого он знал. Мечтает задать главный вопрос, который не дает ему покоя: «Хочешь ли ты снова быть рядом со мной?» И если ответ будет «да»... У Фрая уже есть план. Он продумал каждую деталь, просчитал каждый возможный вариант. Он готов преобразиться, стать таким же как Касым, лишь бы…
– Фрай, дружище, о чем снова задумался? – голос Виктора вырывает его из грез.
Фрай медленно поворачивает голову, но перед глазами все еще снег.
– Да так… мечтаю… – Он снова смотрит на грузовик, словно видит сквозь него. – О том, что смогу снова…
– Ты уверен, что это хорошая идея? – Виктор говорит медленно, делает долгую паузу, смотрит куда-то мимо. – Мы не знаем, что может произойти в старом городе…
– А что, если он там?.. – голос Фрая внезапно оживляется. Надежда вспыхивает внутри, яркая, почти болезненная. Он знает, что она опасна. Но сейчас он не хочет слышать предостережений.
– О чем ты?
Сердце сжимается. Слишком близко. Он едва не сказал лишнего.
– Не заморачивайся. – Фрай улыбается, стараясь, чтобы улыбка не дрогнула.
Фрай чувствует, как холодная тревога сковывает его грудь. Он понимает, что желание найти Касыма – это не просто тоска, а навязчивая идея, способная затмить рассудок. Но он не собирается отказываться от своего плана.
– Будь осторожен, Фрай, – произносит Виктор. – Мы не знаем, что ждет нас в старом городе.
В голове Фрая проносятся тревожные мысли: что же они действительно найдут среди этих руин? Обломки прошлых жизней? Потерянные секреты? Или же столкнутся с чем-то гораздо более страшным – с призраками, которые лучше бы никогда не тревожить.
Диана стоит возле Виктора, чуть в стороне от общей толпы, ближе к грузовику, ее руки инстинктивно скрещены на животе, будто защищая еще невидимого миру ребенка. Она разглядывает грузовик – громоздкую, утилитарную машину, которая сегодня кажется ей символом неизвестности. Ее взгляд снова и снова возвращается к Виктору, к его профилю, озаренному зимним солнцем. Диана мечтает, вот бы их сын – а она уверена, что у них обязательно будет сын – был похож на Виктора. Такой же красивый, статный, умный. Она представляет, как следующей зимой они втроем – он, она и их малыш – гуляют у подножия горы, доходят до самого озера. Снег скрипит под ногами, их дыхание превращается в облачка пара, а над головой – бесконечно бордовое небо. Эта картина такая яркая, такая реальная, что на мгновение она забывает о тревоге.
– Виктор, как думаешь, что нас ждет в старом городе? – ее голос звучит чуть громче, чем нужно, прорываясь сквозь шум толпы. Она смотрит на него с надеждой, ища в его глазах уверенность, которой ей самой так не хватает.
– Не знаю. – Он вздыхает, и его взгляд устремляется куда-то вдаль, за пределы ворот, туда, где за снежными холмами прячется старая боль. – Но уверен, что это важно. Мы можем найти что-то, что изменит все.
Диана ловит себя на том, что изучает его лицо, стараясь прочитать между строк. Она видит напряжение в уголках рта, тень ответственности в глазах. Кто-то решил бы – Виктор думает о своей роли, о друзьях, о долге. Но она-то чувствует его глубже. Она чувствует его немой страх, тот самый, что и у нее: а вдруг не удастся вернуться?
Ее внимание привлекает движение у грузовика. Сергей Иванов, давно закончивший свою торжественно-пафосную речь, отошел в сторону с Карлом. Они стоят за машиной, их головы сближены, разговор оживленный, но тихий. Диана видит, как Виктор следит за ними взглядом, и по тому, как сжимаются его пальцы, она понимает – он тоже что-то подозревает. Тревога сжимает ее горло холодным кольцом.
Виктор не выдерживает и, срываясь в сторону «заговорщиков», выкрикивает:
– Сергей. – Виктор подходит к ним, и его голос, старающийся звучать нейтрально, выдает легкое напряжение. – Все будет в порядке?
– Не переживай, мы сделаем все, как надо, – отвечает Сергей, но Диана, наблюдающая поодаль, видит мгновенную тень в его глазах, быстрый, скользящий взгляд в сторону Карла. Это не уверенность. Это притворство.
Наконец участники экспедиции начинают занимать свои места. Диана смотрит на грузовик, пытаясь оценить его мощь и надежность. Передняя часть кабины оснащена массивным метельником, напоминающим нос локомотива и предназначенным пробивать путь в снежных пустынях. Высокий кузов накрыт плотным тентом – защита от непогоды. Она знает, что внутри кузов наполнен контейнерами с едой, различной тарой, мешками, веревками, лопатами, ломами, а также спальными принадлежностями и прочими вещами, подготовленными для оборудования временного лагеря в заброшенном поселении. Все для выживания. Но сегодня эти вещи кажутся ей такими хрупкими.
– Скоро и мы увидим старый город, – говорит Виктор подходящему к ним Фраю, и в его голосе она слышит попытку ободрить не только парня, но и самого себя.
– А вдруг там кто-то остался? – добавляет Фрай, и его слова звенят наивной, почти детской надеждой, которая режет Диану по сердцу острее любого ножа.
В этот момент рев аэродвигателей разрывает воздух. Все восемь мощных воздушных потоков одновременно приподнимают грузовик над ледяной коркой, с глухим гулом приводят его в движение. За грузовиком, словно утята за матерью, выстраиваются аэроскутеры. Облако искрящегося снега вздымается за ними, скрывая фигуры провожающих.
Диана не отводит взгляда, пока караван не превращается в мерцающую точку на горизонте. Ее рука все так же лежит на животе, и она мысленно дает обещание, обращенное и к Виктору, и к их ребенку: он должен вернуться. Он обязан.
Карл сидит за рулем грузовика и чувствует, как сцепленные пальцы ноют от напряжения. Он ощущает под ногами мягкую вибрацию аэродвигателей. Громадина скользит по снегу ровно, без рывков, парит над белым настом, но этот обманчивый комфорт не приносит ему покоя. В ушах тонко гудит турбина, низкий вой пробирает до костей, и иногда Карлу кажется, что этот звук пульсирует вместе с его сердцем.
За широким лобовым стеклом – снежная пустыня. Белая пелена без границ. Солнце пробивается сквозь серое небо, отблески ломаются в вихрях снега, и в свете фар мелькают тонкие спирали, словно воздух сам становится густым и живым. Облака надвигаются тяжелые, стягиваются, предвещая метель.
Он не первый раз едет в экспедицию зимой. Но впервые тащит такую ношу. Дядя доверил ему задание, о котором нельзя говорить даже своим товарищам. По крайней мере, пока. Ему поручено найти вход в подземную электростанцию, добраться до реактора и установить взрывчатку. Все тихо. Никто не должен узнать, особенно этот выскочка Малышев. Карл глотает слюну, чувствуя, как пересохло горло.
Сергей всегда был для него больше, чем дядя. После смерти отца именно он стал тем, кто направлял, кто держал, кто говорил: «Карл, сынок, я на тебя рассчитываю». В этих словах была и ласка, и приговор. Нельзя его подвести. Никогда. В этот раз он должен доказать, что достоин этой веры. Но внутри вместе с гордостью живет липкий страх.
На пассажирском кресле сидит Богдан. Штурмовик, без умолку болтает. Его голос заливает кабину, давит на нервы, как надоедливый комар.
– …и я ей говорю: «Да ладно, вечером на третьем, возле школы». А она мне: «Да ну, вдруг увидят». А я думаю, да когда же в последний раз, в такое время, она вообще видела кого-нибудь на третьем? Слыхал? Там же сроду никто никогда не тусит. Думаю, просто боится своего папашу, который никуда ее не отпускает, просто стыдится в этом признаться. Как думаешь? Карл? Ау, ты чего завис?
Карл моргает, отрывается от дороги.
– А? Что? Что ты говоришь?
– Ты вообще меня слушаешь? Мира говорю, домоседка, а отец у нее тиран, не пускает ее никуда, особенно по вечерам. А ей просто стыдно в этом признаваться. Согласен?
Уголки губ Карла кривятся. Он выдыхает, бросая короткий взгляд на собеседника.
– Да хрен их знает… – раздраженно бросает он. – Папаша у нее и правда с прибабахом, а Мира симпатичная девчонка. Только что она в тебе нашла?
Он смеется – громко, резко, нарочно обидно. Богдан хмурится, кулаком врезает ему в плечо.
– Э-э-э, охренел? Хочешь сказать, что я урод какой-то? Или дефектный?
– Я за рулем, полегче, –бросает Карл. – Я не сказал, что урод. Но балбес ты знатный. Всех девчонок перетрахал, и Крис про тебя такого всем наболтала…
Он снова смеется, и этот смех больше похож на плевок.
– Что? Чего это она наболтала? – Богдан напрягается. – У нас с ней даже секса не было. Ну… почти.
– Ага, вот об этом она и трещит всем. Ясно, что от обиды, но говорит, что у тебя не стоит, – смешок. – И про размер тоже. – Карл поднимает мизинец.
Богдан краснеет, отворачивается, но голос его дерзкий:
– Да пошла она… Все у меня в порядке… Бля. Какие размеры? Да нормальный у меня член. Тебе показать? – Богдан вошкается с ширинкой термокостюма, будто собирается достать свой причиндал прямо сейчас. Карл дергает того за руку, чтобы он притормозил. – Да она как увидела, испугалась… Вот сучка. Да я… Она просто бесится, что я не стал с ней встречаться.
– А почему не стал?
– Хитрожопая. Сразу хотела жить вместе. А я что, дурак? Мне двадцать. Я еще нагуляться хочу. Да где тут нагуляешься? Девок на пересчет, все одно и то же.
Он снимает перчатку, чешет голову под шапкой, потом растирает колени, согреваясь. Мороз все равно лезет под одежду, пробирает.
– Долго еще ехать? Ноги уже затекли, – ворчит Богдан.
– Часа два, не меньше, – отвечает Карл, не отрываясь от дороги.
– А что с лагерем? Где будем разбивать уже знаешь?
– На месте решим. Возьмем какой-нибудь жилой дом возле складов. Для удобства логистики, – вспоминает умные речи Малышева.
– Разумно. – Богдан зевает, его веки тяжелеют.
Карл молчит, сжимает руль со всей силы. Пусть замолчит. Пусть уснет. В кабине станет тише.
Моторы ровно гудят, аэродвигатели вгоняют машину в поток воздуха, и та несется по насту, не касаясь поверхности обледеневшей дороги. Но у Карла нет ощущения легкости. Наоборот, каждый метр тянет вниз.
Сначала мысли возвращаются к дяде. «Ты мой самый надежный человек. Только ты справишься». Эти слова он слышит в голове громче гула турбин. Это и гордость, и ярмо.
А потом в голове всплывает лицо Фрая. Слишком правильные черты, слишком живой взгляд. Карл помнит, как еще в школе, будучи старшеклассником, засматривался на него. Но не решался подойти. Он тогда вечно терся с этим Касымом.
Теперь перед глазами возникает гараж, полумрак, запах бензина. Он вернется и обязательно подрочит, как всегда торопливо, сжимая зубы, чтобы не застонать. Стыд, от которого хочется выть. Это не ушло. Даже сейчас, здесь, в кабине, где гудят двигатели и спит Богдан, картинка возвращается. Он сжимает зубы, глотает, отгоняя мысль. Не время. Не сейчас.
Снег летит в стекло, дворники скребут ритмично. Иллюзия спокойствия снаружи контрастирует с бурей внутри.
Он знает: впереди не просто рейд. Это его проверка. Шанс доказать дяде, что он достоин. Но вместе с этим поднимается другой страх. Что, если не найдет вход? Что, если взрывчатка не сработает? Что, если Малышев узнает?
И к этим мыслям примешивается другое чувство, грязное и липкое. Если все это получится, его будут уважать. Его будут бояться. Может, тогда и сам Фрай посмотрит на него иначе. Эта мысль жжет. Возбуждает. Он чувствует, как внутри снова просыпается тот самый импульс, который он так часто подавляет в гараже.
Карл сильнее жмет на педаль, турбины воют, грузовик ускоряется. Богдан спит, его дыхание ровное. А Карл смотрит в белую пустоту и знает: как только вернутся в бункер, он спустится на минус седьмой уровень в полутьму и сырость, и там даст выход напряжению. Только тогда отпустит.
Но пока впереди дорога, задание и дядя Сергей, который ждет от него верности. И все это вместе тянет вперед сильнее, чем мощь турбин.
Центральная площадь гудит, словно огромный улей под жарким солнцем. Люди толпятся, занимая все свободное пространство, взбираются на балконы и крыши, чтобы стать свидетелями исторического момента – первого испытательного полета шаттла. Воздух дрожит от жары, пахнет раскаленным металлом, пылью и сладковатым ароматом цветущих неподалеку экзотических растений. Лица поселенцев, залитые светом, сияют волнением и надеждой. В их глазах нет и тени сомнения: этот запуск должен стать началом их возвращения домой.
Тамара сидит в кабине пилота, ладони лежат на прохладных подлокотниках, но управление осуществляется иначе, чем на кораблях республиканского флота. Вся система соединена с ней напрямую, через нейроинтерфейс. Она чувствует корпус корабля, словно собственное тело, и это ощущение непривычное, требующее полной концентрации. Корабль дышит вместе с ней, каждое напряжение мышцы откликается тихим резонансом в металле. Легкий ветерок, гуляющий по площади, доносится до нее сквозь броню как далекое, почти призрачное прикосновение. Она знает каждый винтик, каждый контур корабля. Машина дышит с ней в унисон, и это слияние пугает и завораживает одновременно.
За ее плечами годы полетов. Ей доводилось пилотировать десятки видов воздушных и космических суден: начиная со сверхзвуковых истребителей на Марсе и заканчивая огромными космическими фермами недалеко от Проксимы b. Однажды ей даже довелось быть вторым пилотом правительственного крейсера по пути на Кеплер 22b.
Она уже освоила нейроинтерфейс на примере гигантских сельскохозяйственных комбайнов. Еще недавно эти неповоротливые громадины, ползающие по бескрайним полям, казались ей верхом сложности, пока она не села в кресло пилота шаттла. Тед, ее наставник, с улыбкой уверял, что принципиальной разницы нет – те же нейроимпульсы, та же мысленная команда.
Но Тед неправ. Управление комбайном подобно ведению тяжелого, но послушного вола по знакомой борозде. Ошибешься, и он в крайнем случае заденет край обработанного поля или застрянет в грунте. Ремонтная бригада, пара дней простоя, и все снова в порядке.
Здесь же, в кабине пилота, каждый ее импульс, каждая мысль немедленно преобразуется в движение машины, оторванной от земли. Ошибка здесь не означает лишь простой или царапину на корпусе. Ошибка здесь – математическая константа, вписанная в уравнение с одним неизвестным – временем до неминуемого падения. Это не просто полет. Это диалог с физикой, где любая опечатка, любая задержка в доли секунды может стать последней мыслью.
Разница не в технологии. Разница в неумолимой, бездонной высоте, ждущей малейшего промаха. Комбайн простит. Шаттл – никогда.
«Сообщи, когда будешь готова, Тамара», – уже привычный голос диспетчера звучит в ее голове спокойно.
«Хорошо, дайте мне еще пару минут, пожалуйста», – отвечает она.
«Без проблем, сколько понадобится… и помни, мы все рядом и при необходимости подстрахуем с базы».
Тамара закрывает глаза на мгновение. Глубокий вдох. Воздух в кабине холодный, с четким металлическим привкусом, смешанным со сладковатым запахом перегретого пластика. Она мысленно запускает финальную диагностику. Один за другим на панели загораются зеленые индикаторы: Питание. Стабилизаторы. Связь. Шлюзы. Все в идеальном порядке.
Но ее тело не расслабляется. Напротив, оно замирает, превращаясь в сверхчувствительную антенну, целиком сконцентрированную на слиянии с машиной. Она чувствует, как нейроинтерфейс – не просто набор датчиков и проводов – оживает у нее в сознании. Это не обычная программа, выполняющая команды. Это… присутствие.
Сквозь ее намерения, сквозь четкие мысленные приказы к действию просачивается нечто иное. Фоновая пульсация, чужая нервная система, вплетенная в электронные схемы корабля. Стиллениум. Живой минерал этой планеты, чье квантовое сознание было покорено и встроено в машину посланниками. Он не просто передает ее команды – он их ощущает. Он реагирует на малейшие всплески ее эмоций, на подспудный страх, на упрямую решимость, на мимолетную неуверенность, прежде чем она успевает оформиться в мысль.
Система ждёт точной, выверенной команды. Машина дышит в унисон с её нервной системой, подрагивает в такт учащённому сердцебиению и ждет. Тамара знает: любая неверная мысль станет не просто сбоем в аппаратном коде. Это будет команда, искажённая её эмоцией и воплощённая своевольным сознанием стиллениума. Полёт зависит не только от её навыков, но и от абсолютного душевного равновесия. Она должна быть идеально спокойна, пока сердце готово вырваться из груди. Это не управление. Это диалог с душой корабля, молчаливый и смертельно опасный.
«Готова», – произносит Тамара.
«Тогда запускаем обратный отсчет».
На передней панели загораются крупные цифры. Красный свет режет глаза.
60…59…58…
Этот ритуал, этот отсчет, не просто техническая формальность. Это мост. Тот самый, что тянется сквозь века. От черно-белых кадров фильма «Женщина на Луне» с неуклюжими ракетами – который, наверное, и по сей день показывают курсантам летной школы РККП – к ее собственному креслу пилота, сращенному с живым разумом стиллениума. Мост через время и пространство, соединяющий ее с теми, кто сидел в темных кинозалах, затаив дыхание глядя на экран, и мечтал. Теми, кто чертил первые схемы на пыльных чертежных досках. И теми, кто рисковал всем, чтобы эта мечта стала реальностью.
И сейчас, чувствуя под пальцами вибрацию готового к прыжку корабля, она не просто пилот-испытатель на забытой планете. Она – воплощение той самой мечты. Звено в цепи, которая началась с пленки старого фильма и привела ее сюда, к звездам.
Эта мысль не просто успокаивает, она заряжает тихой, непоколебимой силой. Страх отступает, сменяясь чувством глубочайшей ответственности и… благодарности. Тамара чувствует за своей спиной несметное число тех, кто верил в невозможное. Их надежда, их упрямство теперь живут в ней, в ее команде, в каждом нейроне интерфейса.
Она делает глубокий вдох. Красные цифры отсчета горят перед внутренним взором, но теперь они не просто предупреждение. Они – барабанная дробь истории, отсчитывающей последние секунды до нового прыжка. И Тамара готова его совершить. Для себя. Для них. Для всех, кто когда-либо смотрел на небо с надеждой.
10…9…8…
Она запускает двигатели, и корабль, поднявшись в воздух, зависает в пятидесяти метрах над почти завершенным материнским кораблем.
6…5…4…
Корпус начинает дрожать. Тамара крепче прижимается к сиденью. Мир за пределами кабины будто замолкает. Цифры на мониторе словно замедляются.
3…2…1…
ПУСК!
По ее мысленной команде двигатель моментально взрывается мощью. Шаттл поднимается, сначала медленно, затем стремительно, оставляя позади площадь, город, толпу. В ушах стоит ровный гул, в груди сдавленное напряжение.
Она чувствует, как воздух разрежается, как корабль пробивает слои атмосферы. Каждое колебание проходит по ее телу, словно через собственный позвоночник. Цифры на мониторах меняются быстро: высота, давление, угол.
И вот тишина. Она выходит за пределы тропосферы. Перед глазами открывается чернота, прорезанная холодным сиянием звезд. Планета внизу кажется розовым диском, и сердце Тамары замирает на секунду.
Она выполняет маневр, закладывает разворот, проверяет отклик систем. Корабль слушается идеально, с той же точностью, с какой двигаются ее руки.
Через несколько минут она начинает спуск. Воздух снова встречает сопротивлением, корпус вибрирует, усилие нарастает, и Тамара чувствует, как ее собственные мышцы напрягаются вместе с металлом.
Город впереди. Площадь, люди, поднятые к небу лица.
Корабль снижается ровно, мягко, как будто возвращается домой. Тамара направляет его точно в центр, и, когда опоры касаются поверхности, площадь взрывается криками и аплодисментами. Люди молча машут руками, но она слышит голос каждого из них у себя в голове. И это напоминает симфонию.
«Пш-пш-ш-ш».
Резкий шипящий звук разрывает тишину заброшенного здания, заставляя Карла вздрогнуть. Он замирает, прислушиваясь, пока эхо не смолкает в пустых комнатах. Шум доносится от рации, пристегнутой к нагрудному карману его комбинезона.
«Карл-Карл, это база, ты на связи? Прием…»
«Пш-пш-ш-ш».
– Да что там блядь такое? И шагу сделать не может без моей помощи… – бормочет он себе под нос, продолжая медленно продвигаться в полутьме по заброшенному, когда-то жилому зданию.
Уходя, прежние обитатели забыли закрыть окно, и часть комнаты засыпало снегом после последней метели. Карл не стал углубляться в помещение, похожее на детскую спальню. Когда-то ею бывшее. Он бегло осветил помещение фонарем, не заметив ничего ценного, и двинулся к следующей комнате.
– На связи. Что там у вас? Прием, – его голос в рации звучит раздраженно. По крайней мере, он старается, чтобы это было заметно.
«Лагерь разбит, грузовик разгружен. Мы осмотрели склады, это просто невероятно! Здесь столько всего… Уже темнеет… э-эм, и ребята собрались перекусить. Я подумал, может, ты уже возвращаешься и стоит тебя подождать… прием».
– Ты серьезно? Богдан, ешьте без меня. Я же сказал, осмотрю район и вернусь. Прием. – Он убирает палец с кнопки и добавляет шепотом: – Чертов еблан.
«Понял-понял, есть что-нибудь интересное? Прием».
– Приду – расскажу, не отвлекай. Конец связи.
«Окей, ждем».
– Ну точно тупой, – заключает Карл, возвращая рацию на место.
Здесь делать нечего. Это обычное жилое здание, и никакого входа в подземную электростанцию тут быть не может. Нужно искать административные постройки. Для очистки совести он бегло обходит весь этаж и выходит на улицу.
Снаружи короткие сумерки уже сменились ночью. Карл достает из кармана ручной терминал, включает загруженную карту города. Где-то неподалеку должна быть больница. Осветив фонарем окружающие здания, он определяет свое местоположение и движется в путь.
Нетронутый снег хрустит под ногами. Чувствуя себя в безопасности в пустом городе, Карл идет по центру улицы, не оглядываясь, прямо к намеченной цели. Чистый, морозный воздух приятно щекочет ноздри. Снег под ногами скрипит ровно и глухо, а в тишине этот звук кажется слишком громким. Где‑то вдалеке что‑то тихо стукнуло – может, упавшая с крыши льдина, а может, эхо его собственных шагов. Карл впервые за долгое время чувствует себя свободным. Ему определенно нравятся зимние вылазки в старый город, когда не нужно скрываться, чтобы остаться в живых. Убегать от погони или отстреливаться от мутных. Даже сейчас, в темноте ночи, совсем один среди незнакомых улиц, он не испытывает ни капли страха…
…пока не выходит на площадь перед больницей.
В некоторых окнах одноэтажного здания горит неяркий свет, словно от электросвечей. Он кажется неподвижным, но чем дольше Карл смотрит, тем сильнее ощущение, что за ним оттуда кто‑то наблюдает. Карл замирает на месте, словно пораженный разрядом молнии. Мурашки пробегают с головы до пят, отчего даже в термокомбинезоне становится прохладно.
Он подбегает к углу напротив здания и, боясь выдать себя, прячется за ним. Спустя пару мгновений, придя в себя, Карл лезет в рюкзак, успевший изрядно потяжелеть от всяких безделушек. Неожиданная растерянность бесит его, и он, сняв рюкзак, вытряхивает все содержимое прямо на снег. Наконец-то достает пистолет, проверяет заряд. Полный.
– База, база, это Карл. Прием, – шепчет он в рацию.
«Пшш-ш-ш пш пш-ш-ш».
– База, мать вашу, прием. Богдан, сука, ты меня слышишь?
«Пш-ш».
– Чертов еблан, ты что, отключил рацию? – Карл закатывает глаза, еще больше злясь на тупого напарника.
Бросив рюкзак в снег рядом с разбросанными вещами, он решается пойти посмотреть.
Их точно не может быть много. Максимум один или два полузамерзших мутных, с которыми он сможет разобраться сам.
Не торопясь, преодолев перекресток, Карл осторожно подходит к окну. Заглядывает внутрь. Никого. Обходит здание вокруг, медленно ступая по снегу, стараясь не издавать лишних звуков. Подходит ко входу. Его внимание привлекает новенькая дверь, ярко выделяющаяся на фоне обветшалого пластикового здания. Приложив к ней ухо, он прислушивается. Тишина. Может, уходя, они просто забыли выключить свет?
Выставив перед собой оружие, он решается войти. Медленно и аккуратно опускает ручку двери и тянет ее на себя, одним глазом осматривая коридор через увеличивающуюся щель. Дверь легко поддается, не издавая ни звука.
«Фух», – выдыхает он шумно, сразу замирая.
Озаренный слабым светом из приемной и дальней комнаты, коридор оказывается пуст. Где-то далеко шумит генератор.
Войдя внутрь и не опуская оружие, Карл медленно прикрывает дверь. Все остальные вдоль коридора закрыты, кроме одной дальней. На полу стоит пара включенных обогревателей, отчего в помещении тепло. Шаг за шагом он продвигается вперед.
Храбрый настрой начинает покидать его. Резким движением Карл оглядывается назад. Никого. Еще шаг вперед. Вытягивает голову, пытаясь разглядеть что-то в дальней комнате, откуда доносятся звуки движения. Снова оглядывается, боясь оставить тыл неприкрытым.
«Нужно было сходить за подмогой».
Карл маленькими шагами продвигается дальше. Сконцентрировав все внимание на дальней комнате, Карл совсем не смотрит под ноги. Еще шаг – и он случайно задевает ногой один из обогревателей. Тот с грохотом падает на пол. Карл, отвлекшись на шум, оборачивается и, понимая, что наделал глупостей, снова смотрит вперед, выставив перед собой пистолет. Время будто застывает. Он успевает заметить, как свет из дальней комнаты дрожит. Увидев движение впереди, он пытается увернуться в сторону и влететь в одну из комнат, но дверь заперта.
Прямо перед ним на полу возникает силуэт. Тень из освещенной комнаты уже почти полностью оказывается в коридоре. Существо движется явно хромающей походкой прямиком к выходу, навстречу нежданному гостю. Карл прекрасно понимает – это не человек. На принятие решения – доля секунды. И оно приходит.
Карл начинает безприцельно стрелять в выходящее из комнаты существо. Первый же заряд сбивает монстра с ног, пробивая грудь насквозь и оставляя огромную кровавую дыру. Монстр, почему-то одетый в больничный халат, падает на пол. Тварь хрипит, словно пытаясь что-то сказать, но Карлу не до нее – нужно убедиться, что больше никого нет. Он быстрыми движениями проверяет все двери. Пусто. Подбегает к той комнате, откуда вышел монстр, и первым делом осматривает ее. Свет от нескольких электросвечей, расставленных по полу, полностью освещает помещение. По периметру – обогреватели. В дальнем углу – расстеленный матрас. Больше никого.
– К-к-а-арл, – доносится хрип со стороны поверженного монстра.
Он замирает, боясь обернуться. Что-то не так. Стало очень тревожно. Он уже понимает, что совершил ошибку, но не спешит себе в этом признаться.
– Каа-р… это же й-я…
Медленно, предчувствуя недоброе, Карл поворачивается. Прямо перед ним, истекая кровью, лежит молодой штурмовик Касым. Тот самый Касым, который, как все думали, погиб в последней вылазке с консулом.
«Ф-рф-р-р-уб»
Булькающие звуки еще какое-то время вырываются из обездвиженного тела. Карл смотрит прямо в глаза умирающего парня, беззвучно открывающего и закрывающего рот.